Мариша Пессл - Ночное кино

Видимо, оба согласились, потому что Сэм очень нежно и учтиво потрогала поседевшую собачью голову. Усталые глаза лабрадора взирали не мигая. Мизинцем Сэм гладила четверть дюйма между собачьими бровями.

Мимо прочих собачников, сгрудившихся у забора, я направился к дочери.

– Ничего, если она его погладит? – спросил я Пег Мартин.

– Конечно, – ответила та, глянув на меня.

– Он не кусается?

Она снова перевела взгляд на других собак:

– Нет.

Пег Мартин, точно.

Поредевшие волосы она красила в ненатуральный рыжий, нечто среднее между гниющей осенней листвой и свеклой. В «Изоляторе 3» она была живая чудачка, а ныне, спустя много лет, словно поблекла, посерела и самый костяк ее пропитало изнеможение.

– Как тебя зовут? – спросила Сэм у пса, однако тот не представился.

– Как его зовут? – спросил я Пег.

Наши приставания ее раздражили.

– Леопольд.

– Леопольд, – повторила Сэм.

Она гладила его по темени ладошкой, прямой, как кухонная лопатка. Будто глазурь размазывает.

– Мне кажется, я вас знаю, – сообщил я Пег. – Вы, часом, не преподаете в воскресной школе Святого Фомы?

Она разволновалась:

– Ой, нет. Там преподаю… э… совершенно точно не я.

– Ошибочка вышла.

Она скупо улыбнулась и вновь отвернулась к собакам.

Я тоже минутку посмотрел, чтобы не навязываться уж очень явно. Сворой верховодил гиперактивный далматинец. Белая чихуахуа, бордельная мадам, бегала кругами, отчаянным тявканьем выкликая клиента, но остальных собак совершенно опьянял промокший теннисный мячик.

– Ладно, – сказал я. – Гипотеза смелая, и вы, наверное, подумаете, что я рехнулся.

Пег Мартин опасливо на меня покосилась.

– «Изолятор-три». Уборщица со сломанной рукой. Это же были вы, да?

Она удивленно заморгала. Ее никогда не узнавали. Я откровенно пережал, изумился чрезмерно, однако она кивнула:

– Это я.

– Вы замечательно сыграли. Я на этом фильме сохранил рассудок только благодаря вам.

Она улыбнулась, порозовела.

Актер готов без устали слушать похвалы блистательной своей игре – все на свете признают сие за истину. [55]

– Не могу не спросить. Какой он? Кордова?

Улыбка погасла, как задутая спичка. Глянув на часы, Пег Мартин подхватила рюкзак за лямку и уже набросила ее на локоть. Тут, о счастье, Сэм наконец очаровала Леопольда. Собачий хвост заходил туда-сюда, как автомобильный дворник. Посмотрев, как Сэм тихонько обсуждает с псом что-то жизненно важное, а тот радуется, Пег Мартин замялась.

– Нет слов, какая трагедия случилась с его дочерью, – отметил я.

Она потерла нос.

– Но с другой стороны, удивляться нечему, – продолжал я. – Чтобы творить с такой нутряной извращенностью, человек в жизни должен быть чудовищем. Иначе никак. Вспомним Пикассо. О’Нила. Теннесси Уильямса. Капоте. Это что, счастливые люди, сиявшие солнышком? Да как бы не так. Лишь могущественные внутренние демоны понуждают создавать великое.

Может, если засыпать ее словами, она и не уйдет. Вжавшись в скамью, она сосредоточенно воззрилась на меня:

– Может быть. Снаружи не поймешь, что творится в семье. Но я…

К ее ногам подкатился этот чертов теннисный мяч, и она осеклась. Подняла его, и собаки подозрительно навострили уши и захлопнули пасти. Пег Мартин швырнула мячик, и свора наперегонки ринулась за ним по гравию.

– Но вы?.. – тихонько повторил я.

Ну пожалуйста, пусть она заговорит. И успокойся уже, бога ради.

– В начале съемок, – сказала она, – он позвал моего парня в гости. В «Гребень». Он так никогда не делал. Чужих не любил. Ну, так мне говорили. Но его жена устраивала пикник. Летом у них вечно были пикники. Позвали Билли. А он прихватил меня.

«Чужих не любил». В смысле, Кордова.

Билли – это, понятно, Уильям Бассфендер. Мускулистый татуированный шотландец, заключенный в Изоляторе, «Экземпляр 12». Если правильно помню, потом играл на сцене в лондонском Вест-Энде и собирался сниматься в «Никсоне» Оливера Стоуна, но погиб в автокатастрофе в Германии.

Чтобы Пег Мартин не догадалась, как чутко я ловлю каждое слово, я снова перевел взгляд на собак.

– Это был сюр. Мне-то, конечно, любая семья кажется сюром, если там все дружат, не орут и пьяно не шатаются. Но по-моему, ни до, ни после я не видела семей, где столько любви и радости. – Она удивленно покачала головой. – У них был свой язык.

– Что? – вытаращился я.

– Сын Кордовы, Тео, для всей семьи изобрел язык. Они на этом языке разговаривали, анекдоты травили, смеялись. Довольно страшно. Помню, Астрид мне объясняла: «У русских шестнадцать синонимов для любви, а в нашем языке – двадцать». Принесла блокноты, где Тео все записывал. Составил словарь толщиной с Библию: всякая грамматика, спряжения неправильных глаголов. Астрид меня научила некоторым словам. Я по сей день не забыла. Одно слово – «терулья». Глубоководная любовь. Любовь, которая тебя перепахивает. То, что нужно пережить, прежде чем умрешь, потому что иначе жизнь прошла зря. Я еще изумлялась, что подросток такое выдумал. Но они все так жили. Впитывали жизнь досуха. Никаких препон. Никаких границ.

Она печально умолкла – может, слегка завидовала. Скрестила руки на груди, нахмурилась, воззрилась на собак.

– Пикник, – подсказал я.

– Было солнечно. Когда сворачиваешь в поместье, дорога долго-долго идет по лесам. А в конце возвышается дом, громадный особняк на холме, точно сказочный замок. И ни души. Мы с Билли постучались, побродили вокруг по саду. Никого. Через двадцать минут огромная дверь открылась и на пороге появился японец. Только что проснулся, по-английски не говорил. В зеленой шелковой пижаме, на поясе катана – вышел, потирая глаза и зевая, сказал что-то по-японски, поманил нас за собой. Отвел к озеру. А там все сидят на белых одеялах под белыми зонтиками. Все, кроме Кордовы. Он в тот день работал. Так нам сказали.

Она глубоко вздохнула.

– Мы будто шагнули на картину. В сцену сна. Там были кинозвезды, Джек Николсон и Деннис Хоппер, но звездами пикника были не они. Космонавты рассказывали про глубокий космос. Приехал бывший цэрэушник, который исчез с радаров и в бумажнике носил свой некролог из «Нью-Йорк таймс». Знаменитый драматург. Местный священник, который пятнадцать лет странствовал по миру и вернулся. Тео. Шестнадцать лет, красавец, все фотографировал старой «лейкой», залезал по пояс в болото, чтобы снять стрекозиный бой. У него был очень страстный роман с женщиной по имени Рейчел, на десять лет его старше. Она там тоже была. Вроде бы она снималась у Кордовы.

– В каком фильме?

– Не помню. – Она грустно улыбнулась. – Художник-декоратор Кордовы построил им целый флот разноцветных парусных шлюпок, по озеру плавать – все их называли «пиратские корабли». Была собачья свора, волчьи метисы. Один гость говорил, что Кордовы среди ночи похитили этих псов у фермера, который выращивал их на собачьи бои. Вот такие правдивые истории там рассказывали. Мать Кордовы тоже была. По-английски ни полслова, умирала от рака. Все были с нею так нежны, устроили ее в шезлонге – она сидела под зонтиком, пила лимончелло. Я поклялась себе, что, если мне повезет и у меня будет семья, я хочу вот такую. Я как в царстве фантазий побывала. Я почти все время провела с философом из Франции и Астрид – она учила писать маслом. Все стояли с мольбертами на берегу озера, на ветру, и рисовали. Мы с Билли ушли на закате, и меня обуяла скорбь, будто я провела вечер на райском острове, а теперь волны уносят меня в открытый океан и обратно пути нет.