Мариша Пессл - Ночное кино

– Прямо Шангри-Ла, – сказал я, поскольку она умолкла.

Она рассеянно скользнула по мне глазами, не ответила, и я пожалел, что заговорил, развеял ностальгические чары. Слова брызнули и, к величайшему моему изумлению, изверглись из нее, как вода из давно пересохшего фонтана. Теперь Пег Мартин, кажется, жалела, что открыла рот.

– В каком году это было? – спросил я.

– Когда снимали «Изолятор». Весной девяносто третьего, по-моему.

Александра родилась 30 декабря 1986-го. Той весной ей было шесть.

– А с Александрой вы встречались? – спросил я.

Пег кивнула неохотно, однако не смогла оставить столь насущный вопрос висеть в воздухе:

– Она была красавица. Темная стрижка, волосы почти черные. На эльфа похожа. Светло-серые глаза. – Пег улыбнулась, внезапно оживившись. – Мне было семнадцать. К детям равнодушна. А Сандра ни с того ни с сего взяла меня за руку, привела на берег – ива, высоченная трава, вода изумрудная, вокруг ни души. Спросила, вижу ли я троллей. Я помню имена. Эльфрида и Вандерлай. Когда она отпустила мою руку и побежала по лугу за бабочкой – огромной яркой бабочкой, красно-оранжевой, будто в поместье и насекомые были свои, – я уже верила в троллей. До сих пор верю.

Она умолкла, будто застеснявшись такого пыла. Сэм, не сводя глаз с Пег, внимательно слушала.

В парке стемнело, вдоль забора стояли чужаки, лишенные лиц. Раскидистые вязы погружались во тьму, рассеивались. Собачья свора – бело-бурый размытый шквал пыхтенья и брызжущего гравия – так и не угомонилась.

– Я держусь за этот день, – тоненько продолжала Пег, – как за выцветшую открытку. Она прячется в альбоме, напоминает о совершенном счастье – о том, что на краткий миг оно есть , как молния на полнеба. Я глазам своим не поверила, когда прочла про Сандру. Я ее совсем не знала, но… это так неожиданно. И неправильно. Если у тебя такая семья, а мир все равно невыносим, на что тогда надеяться нам?

Она улыбнулась с грустью, потупилась.

– Каково было с ним работать? – Я и сам чуть не скривился от своей настырности.

К счастью, Пег лишь пожала плечами:

– У меня была крохотная роль. На площадке провела всего два дня. Честно говоря, не понимала, что происходит. Съемочная группа – сплошь мексиканцы, а помощница Кордовы командовала по-испански.

– Инес Галло?

– Ну да. Но группа звала ее койотом.

– Койотом? Почему?

– Понятия не имею.

– Вы с ним по-прежнему общаетесь? Или с кем-нибудь из тех времен?

Пег покачала головой:

– Он как хирург, который людей на органы режет. Ты играешь, он берет у тебя все, что ему нужно, – и на этом он с тобой закончил. Два дня съемок – и до свидания.

Из рюкзака она достала поводок, пристегнула к ошейнику Леопольда.

– Мне уже пора.

Она вот-вот уйдет. Хотелось задержать ее, подмывало плюнуть на осторожность, засыпать ее новыми вопросами – лишь бы говорила, лишь бы рассказывала дальше. Но я чувствовал, что ее искренность улетучивается, мгновение ускользнуло.

Пег Мартин встала и помогла собаке слезть со скамьи. Леопольд двигался, как старик с артритом. Пег сама переставила ему задние ноги на землю и безразлично мне улыбнулась:

– Удачи вам.

– И вам, – ответил я.

И они с Леопольдом неторопливо пошли прочь, не обращая внимания на суетливую собачью свору.

– Она хорошая? – спросила Сэм, смахивая кудри с глаз.

– Очень хорошая.

Сэм взобралась на скамейку, прижалась ко мне, уставилась в лицо:

– Она грустная?

– Нет, зайка. Она пожившая.

Сэм, похоже, этих данных хватило. Восхитительное свойство. Можно отпускать двусмысленные замечания о натуре человека, о его изъянах и лицемерии, о глубинной его боли, и Сэм принимает мои слова, точно старый ювелир – необработанный камень: повертит в руке, сунет в карман, отложив изучение и огранку на потом, и живет дальше.

Она почесала щеку, сплела руки на коленях – ровно так, как сплел руки я, – и мы молча посмотрели, как уходят Пег и ее пес.

У калитки Леопольд подождал, пока Пег поднимет щеколду, и прошествовал за ограду. Потом остановился, обернулся, посмотрел, как Пег запирает калитку, сует руки в карманы, – и все это походило на балет, какой танцуют лишь те, кто много лет неразлучен. Они уходили по парку и постепенно лишились всяких опознавательных признаков: ясно было только, что они вместе. И даже издали, когда они превратились в два темных силуэта бок о бок, было видно, что они замечательная пара.

– Миссис Куинси сейчас спустится, – сказал консьерж, повесив телефонную трубку.

Я склонился к Сэм. Балетки обляпались, пачка слегка помялась, но в остальном дочь выглядела пристойно.

– Я тобой горжусь, заинька, – сказал я.

Открылся лифт, и появилась Синтия в накрахмаленной белой блузке, джинсах и замшевых мокасинах «Тод». По улыбке я понял, что Синтия в ярости.

– Привет, детка, – сказала она Сэм, взмахнув ослепительной золотой гривой. – Иди, подожди мамочку у лифта.

Сэм заморгала и послушно почапала по мраморному полу.

Синтия развернулась ко мне:

– Я же сказала: в шесть.

– Я знаю…

– У нее были пробы на «Щелкунчик».

– Я договорился с Дороти. Сэм возьмут на бал.

Синтия вздохнула и пошла прочь.

– Про четверг не забудь, – бросила она через плечо.

– А что в четверг?

Она остановилась:

– Мы с Брюсом уезжаем в Санта-Барбару.

– А, ну да. Сэм на выходные у меня.

Пронзив меня предостерегающим взглядом – мол, только не налажай, – она взяла Сэм за руку, и обе вошли в лифт. Я помахал и успел увидеть улыбку Сэм.

Пожалуй, идиллический вечер в «Гребне», пережитый Пег Мартин, на правду походил мало. Но ведь ей тогда было всего семнадцать – наверняка неуверенная, впечатлительная девица, отнюдь не исключено, что она, сама не сознавая, творчески переработала свое воспоминание. Если учесть ужас фильмов Кордовы, вряд ли он жил и работал в блаженном раю. Как соотносятся подлинная жизнь художника и его творчество? Об этом пишут диссертации. И однако в эпизоде с троллями на озере проглядывала некая неопровержимая правда. А равно в замечании о том, что Кордова подобен хирургу: режет на органы и бросает актера умирать.

В сердцевине прихотливой лжи всегда таится крупица правды.

Я открыл дверь в квартиру, и из гостиной донеслась музыка. Бросив куртку на стул, я пошел на звук. Нора свернулась калачиком в мягком кожаном кресле, на колене у нее восседал Септим. Хоппер валялся на диване и листал какие-то бумаги. На кофейном столике подле коробки из-под пиццы горели три возвратные свечи.

– Ты дома! – возрадовалась Нора.

– Дайте угадаю, – сказал я. – Вы оба потеряли мобильники, а ураган повырывал телефонные столбы по всему Восточному побережью.