Мариша Пессл - Ночное кино

– У всех есть цена, – изрек Хоппер, когда я поведал о сем прискорбном повороте событий.

– Да, но, судя по физиономии, его цена – триста декапитаций и катана.

Когда пробило шесть, Нора оповестила нас, что Масато выходит из отеля. Мне удалось залучить его на разговор.

– Да легко, – объявил он с безупречным американским акцентом, когда я объяснил, в чем дело. – Три штуки долларов. Наличными.

Я рассмеялся:

– Пятьсот.

Он встал и вышел из «Старбакса». Я считал, что Масато блефует, пока он не ступил на эскалатор в битком забитом метро.

– Восемьсот, – сказал я, под сердитыми взглядами каких-то теток пробиваясь к нему меж продуктовых сумок; Масато не обернулся. – Штука . – Я отпихнул похожую на сову девчонку в черепаховых очках и пристроился к нему. – С домашними адресами.

Масато молча нацепил синие диджейские наушники.

– Штука двести. Мое последнее слово. И за такие деньги мы хотим знать, какие орешки они сожрали из мини-бара.

На том и договорились.

Спустя несколько минут Масато, скроив рожу вполне достойного игрока в покер, нырнул обратно в «Уолдорф», а я сходил за угол к банкомату и вернулся в «Старбакс». Прошел час; людское наводнение схлынуло, пересохнув до жалкого ручейка женщин с усталыми лицами и мужчин в помятых костюмах. Миновало еще полчаса – Масато нет. Я уже решил, что дело не заладилось, но внезапно он вошел и из сумки извлек толстый конверт.

Больше двухсот имен, отсортированных по дате, плюс номера, куда эти люди звонили с гостиничных телефонов. Я вручил Масато деньги, которые он не таясь пересчитал. По-видимому, этот «Старбакс» был привычен к подпольным сделкам: сотрудники, наблюдавшие, как мы целый день перешептываемся за столиком у окна, продолжали скучно выполнять заказы.

– Четверной соевый латте венти!

Масато сунул конверт в сумку и ушел, ни слова не сказав. Надел наушники и исчез в метро.

Мы заказали кофе, сели за столик в углу и взялись прочесывать список, сверяя его со списком членов Oubliette .

Продолжалось это больше часа – мы по очереди читали вслух, – и тут Нора, распахнув глаза, в волнении подпрыгнула на стуле.

– Как пишется? Вот это последнее?

– Виллард, – повторил Хоппер. – Вил-лард.

– Он тут есть, – потрясенно выдохнула она, предъявив список членов Oubliette .

Я прочел имя.

Хьюго Грегор Виллард III .

В списке «Уолдорфа» он был просто «Хьюго Виллард».

Первого октября Виллард на одну ночь останавливался в номере 3010. По телефону не звонил. Домашний адрес в Восточном Гарлеме.

Восточная 104-я улица, 175.

Я погуглил имя на «блэкберри».

Ни единого результата.

– И этот результат настораживает больше всего, – заметила Нора.

– Адрес погугли, – посоветовал Хоппер.

Выпало юрлицо – лавка под названием «Взломанная дверь». Веб-сайта у лавки не имелось, лишь минималистская карточка на портале «Желтых страниц», где говорилось, что это магазин для «разборчивых ценителей неординарного антиквариата».

– Открыт по четвергам и пятницам с четырех до шести, – через мое плечо прочла Нора. – Странный график какой-то.

– Сходим завтра, когда откроется, – сказал я.

С восторгом и облегчением я читал одно и то же имя в обоих списках. Наконец-то ощутимый результат – крошечная щелочка, куда можно всунуть пальцы и все-таки взломать эту историю: человек, которого Александра искала перед смертью.

– Ни о чем не волнуйтесь, – сказал Гарольд на площадке десятого этажа. Он отер взмокшие залысины и двинулся на приступ марша, который только что одолели мы. – Дилер приходил в восемь, так что она в Конфетной стране.

– И она отключается на всю ночь? – спросила Нора.

– Если не шуметь. Пару месяцев назад мы послали слесаря починить кой-чего. Так она села на постели и давай бедняге пенять, будто он ее бывший муж. Мол, налево ходит. А он просто кран на батарее хотел заменить. Но она слабенькая, даже пары футов без каталки не одолеет, так что вы не парьтесь – драться не будет.

Я обернулся, – может, он шутит? Но Гарольд, тяжело сопя, одолел последнюю ступеньку и наконец взобрался на площадку одиннадцатого этажа. Порылся в кармане брюк, выудил ключи и шагнул к одной из двух белых дверей – под номером 1102.

– Если что случится, в кухне домофон.

– Что может случиться? – спросил я.

– Вы, главное, поосторожнее. Постарайтесь ничего не трогать. Она ненавидит, когда вещи перекладывают.

Он повернул ручку, мягко толкнул дверь, но изнутри она была закрыта на цепочку.

– Паранойя, видать, сегодня одолела, – пробормотал он, сунул руку внутрь и цепочку ловко снял. – Когда будете уходить, закройте изнутри. – И он зашагал назад по лестнице. – Желаю удачи.

Мы растерянно переглянулись.

– Жалко ее, – сказала Нора. – Сидит там взаперти.

Слышались только зуд неоновой лампочки в лестничном колодце и размеренные шаги удаляющегося Гарольда.

Мы вошли в прачечную, где воняло немытым телом и детской присыпкой. Я включил верхний свет. Повсюду горы шелковых халатов и пижам – они громоздились на стиральной машине, выпадали из корзин, валялись на полу. От одного халата не отказался бы и король Сиама – широченные рукава, красный кушак. Я на щелочку приоткрыл дверь и выглянул в длинный темный коридор.

Тишина. Из открытого проема в самом конце – из спальни Марлоу, если верить указаниям Гарольда, – лился свет.

– Наверное, на ночь не выключает, – прошептала мне в ухо Нора.

– Проведаем ее, – сказал я. – А потом осмотримся.

Мы двинулись в коридор – стены увешаны фотографиями, как в парадной гостиной. Освещения едва хватало, чтобы разглядеть: Марлоу в широкополой шляпе возлежит у бассейна среди пальм; Марлоу на премьере «Крестного отца II» с Аль Пачино под руку; Марлоу в подвенечном платье по моде восьмидесятых (рукава-фонарики надуты, как манжеты для плавания) снизу вверх улыбается неприметному жениху, которого, похоже, мощно контузила женитьба на такой неописуемой красе. Наверняка ветеринар, за которого она вышла после Кордовы. Бекман говорил о нем только одно: «Так высоко взлетел, что заработал себе горную болезнь». Я искал, но не нашел ни снимков Кордовы, ни фотографий из «Гребня». За Марлоу на съемочной площадке «Любовников и других незнакомцев», где она восседала у Гига Янга на коленях [85], ровно посередине коридора висела жемчужина коллекции, гигантский черно-белый отпечаток ее великолепного профиля – запрокинутая голова омыта тенями и светом. Красота Марлоу потрясала – от этих высоких децибел летели объективы и взрывались лампочки, а закоротивший рассудок лишь мямлил «не может быть». В углу красовалась подпись: «Сесил Битон, 1979» [86].

Мы миновали три темных дверных проема, но я ничего не разглядел. Наверное, портьеры опущены.