Мариша Пессл - Ночное кино

На пороге спальни мы в ошеломлении застыли. Никогда в жизни я не встречал такой гнилостной тропической роскоши.

Спальня смахивала на пересохшую лагуну, вольеру фламинго в зоопарке, разорившемся много лет назад. Две гигантские искусственные пальмы скорбно корябали потолок. Черная плесень обсеяла блеклые розовые обои в цветочек – вся комната будто отрастила вечернюю щетину. Мощный запах освежителя «Глейд» забивал вонь плесени, а та забивала вонь хлорки, как в мотельном бассейне. Латунная лампочка заливала розовым антикварные комоды и приставные столики, резные и позолоченные. Фарфоровые статуэтки россыпью – мальчики-барабанщики, мопсы, лебеди с щербатыми клювами. Вазы пухли от искусственных цветов, которые даже не прикидывались настоящими – блестели пластмассовыми листьями и распускали гигантские лепестки оттенка ненатуральных конфет. У дальней стены старым паромом на приколе плавала пышная двуспальная кровать.

Прямо в центре, под рябью розовых атласных простыней, калачиком свернулась крошечная фигурка.

Марлоу Хьюз. Последний фламинго.

Она была миниатюрна и костлява – непостижимо, что там взаправду женщина, тем более женщина, которую журнал «Лайф» провозгласил «бассейном в пустыне Гоби». Из-под атласа песчаным колосняком выбивались клочья платиновых волос.

Мы с Хоппером вошли на цыпочках – шаги заглушал ковер, некогда, видимо, бледно-кремовый, а ныне побуревший продавленными тропами. На тумбочке слева – оранжевые флакончики; стеклянный пузырек со странной неоново-желтой жидкостью; пепельница, забитая окурками – многие измазаны бордовой помадой. Красный огнетушитель у кровати. На случай, если она невзначай устроит себе крематорий.

Лицо Марлоу совершенно скрывали простыни. Этот неподвижный опавший холмик был до того жалостен, что я устыдился наших занятий.

– Мисс Хьюз? – прошептал я.

Она не шевельнулась.

– Как она там? – в тревоге зашептала Нора с порога. – Нормально?

– Как лопнувшая покрышка на обочине шоссе. Нормально.

– Я серьезно. Она спит?

– Похоже на то.

Хоппер читал ярлык на пузырьке с другой тумбочки.

– Нембутал, – шепнул он, погремел таблетками и поставил пузырек на место. – Какое ретро.

Он перешел к комоду между окон с раздутыми розовыми занавесками, походившими на выцветшее платьице подружки невесты начала восьмидесятых. Из верхнего ящика выудил лист бумаги и вполголоса прочел:

– «Моя милая мисс Хьюз! Начну с того, что я ваш самый преданный поклонник».

Я тоже подошел. Ящик был забит кипами конвертов – одни россыпью, помятые, другие перетянуты резинками. Письма поклонников. Я вытащил один конверт. Обратный адрес – «Исправительное учреждение Бонвилла», штемпель на марке – от 21 мая 1980 года. Письмо неумело напечатали на тонкой писчей бумаге. «Дарогая мисс Хьюз. 4 июля 1973 года в 1:32 я до смерти застрелил человека на стоянке „Барбекю Джо“». Я дочитал – корреспондент умолял ответить, в заключение клялся в любви. Я убрал письмо в конверт, вытащил другой. «Милая Марлоу, если когда-нибудь окажетесь в Д’Ло, Миссисипи, пожалуйста, загляните ко мне в ресторан „Вилла Италия“. Я назвала в честь Вас блюдо, „Беллиссима Марлоу“. Это капеллини с моллюсками под белым соусом». Я убрал письмо.

Книжный шкаф в углу чуть не лопался от журналов; к нему прислонилось сложенное кресло-каталка. Письма поклонников расползлись по комнате, как паразиты: торчали во всех закоулках и щелях, заполняли все пустоты, грудой лежали на стопке журналов «Хелло!» и «Стар» аж семидесятых годов – на обложке одного красовался уродливый портрет Марлоу («ОБДОЛБАНА! МАРЛОУ ЛОЖИТСЯ НА ЛЕЧЕНИЕ», – гласил заголовок «сенсационного расследования ее тайного недуга») – и на переплетенных листах, которые оказались сценарием Пэдди Чаефски «Возбудитель» в пятнах кофе. Оскароносный сценарист даже черкнул Марлоу записку на титульном листе: «Мисс М – я писал это, думая о Вас. П.». Я вытащил другую кипу бумаг – оказалось, распечатки результатов поиска в «Гугле».

Марлоу Хьюз. Результатов: примерно 32 000 000 .

Хоппер читал очередное письмо, Нора склонилась над старыми флаконами из-под духов и шкатулками с драгоценностями на туалетном столике – разглядывала фотографии, по-моему, младенца в сепии, вставленные за раму испятнанного зеркала.

– Давайте шевелиться, – прошептал я. – Вы проверьте другие комнаты. Я осмотрюсь здесь и пригляжу за ней.

Им не очень-то хотелось уходить. Сама спальня действовала как барбитурат – в этих Помпеях утраченных надежд можно было рыться вечно. Однако Нора кивнула, засунула фотокарточку за раму, и оба гуськом вышли, прикрыв дверь.

Я покосился на холмик под простынями. С места он не сдвинулся.

Возле туалетного столика была еще одна дверь. Я подкрался, осторожно ее толкнул и включил свет.

Я попал в большую, распухшую от одежды гардеробную – покоробленные лодочки и шпильки выстроились шеренгами, противоположная дверь ведет в ванную.

Едко пахло нафталином. Одежда, видимо, в основном наследие семидесятых-восьмидесятых. В самом углу, будто надеясь остаться незамеченными, из-за стайки вечерних платьев в блестках выглядывали бледно-лиловые портпледы. Девять штук. Можно и глянуть. Я отдернул платья, снял первый портплед, расстегнул молнию.

Ты подумай. Внутри висел модный белый костюм, в котором Хьюз снималась в «Дитяти любви». Весь в травяных пятнах, на внутреннем кармане бирка костюмерши Ларкин.

Я расстегнул следующий портплед. Тот же костюм. Затем еще один – то же самое, но этот забрызган кровью. Я ногтем поковырял ржавые потеки. Вполне похожи на настоящие.

Я раскрыл следующий портплед. Опять костюм, крови и грязи еще больше, юбка порвана. В следующем портпледе костюм абсолютно чистый, ослепительно-белый.

В фильме Хьюз носила только этот белый костюм, время действия – всего один день. Очевидно, Ларкин сшила девять таких костюмов, с разной густотой заляпав их кровью, грязью, по́том, пивом и травой – в зависимости от того, что происходит с Хьюз по ходу сюжета. К концу фильма, после всего, что героиня пережила, охотясь за шантажистом, своим бывшим сутенером, – ее насилуют, избивают, колют седативами, гоняют по стройкам, по шоссе и переулкам, – побуревший костюм изодран в клочья. Она сдирает его с себя и сжигает в барбекю на своем безмятежном заднем дворе в пригороде, а потом заползает в постель к спящему мужу – педиатру, который не знает и никогда не узнает о прошлом жены и о той преисподней, в которой она провела последние двадцать четыре часа.

В жутких последних кадрах он сонно ее обнимает, а она, сна ни в одном глазу, смотрит в темноту их аккуратненькой спаленки – картина, где сгустились все представления Кордовы о тонких связях между людьми, о черных тайнах души, в предельной гуманности скрываемых нами от тех, кого поистине любим.