Кендалл Калпер - Соль и шторм

– Моя мать никогда меня не защищала, – яростно прошептала она, – зато я смогу защитить тебя!

Я сидела в кресле-качалке в моей комнате в доме матери, в доме, который, по ее словам, она выбрала специально для меня. На мне было платье, привезенное из Парижа, туфли – из Лондона, шелковые ленты – с материка. «Все для тебя!» – повторяла она, показывая, что я могла бы стать леди, а не ведьмой. Носить красивую одежду, любоваться картинами, слушать музыку, найти себе подходящего мужа и обрести положение в обществе.

Одними заклинаниями мать не ограничилась – она старалась привязать меня к себе и всевозможными красивыми вещами: нарядами, украшениями, роскошной кроватью с балдахином, собственным экипажем. Я просто чувствовала, как она словно щупальцами опутывает меня заботами, исподволь пытаясь убедить, что мое место здесь – в богатстве, тепле и комфорте, где обо мне всегда позаботятся и где каждое желание будет исполнено, а вся моя жизнь превратится в бесконечную вереницу восхитительно беззаботных дней.

– Ты только посмотри, какое будущее тебя ждет, если ты забудешь про магию! – твердила мать.

Но всякий раз, когда я пыталась представить, что стану утонченной изнеженной леди, хозяйкой огромного дома, не смеющей и лишнего слова сказать, сила, которая струилась по моим венам, тотчас начинала бурлить и клокотать. Не хочу я всего этого и не стану никакой благородной дамой, в какие бы платья мать меня ни наряжала, что бы я ни ела и на какой бы постели ни спала. Я была ведьмой, я была китом и не желала прозябать в логове осьминога.

Не перечесть, чего я только не пробовала, чтобы освободить свою магическую силу. Однажды срезала прядь волос и бросила в океан. Целый год на закате, на рассвете и ровно в полночь я плавала в море, во время приливов и отливов, в одежде и нагая. Как-то дала Томми доллар, чтобы он арендовал для меня ялик. Отчалив от доков, я гребла до тех пор, пока берег почти не исчез из виду, и принялась призывать китов и водяных ведьм. Моя бабушка всегда носила шарфы, да и мать питала к ним особую слабость. Наверняка в этом был какой-то тайный смысл! Целую зиму я училась вязать и в конце концов произвела нечто длинное, серое и бугристое, отдаленно напоминающее предмет одежды. Свое творение я носила обмотанным вокруг шеи, сгорая от желания овладеть магией.

«Сделаться ведьмой можно, только пройдя через боль», – говорила бабушка. Поэтому я колола булавками пальцы до крови, щипала себя так, что ноги и руки были сплошь в синяках – но все без толку. Однажды, спустя неделю после моего четырнадцатилетия, испугавшаяся чего-то лошадь сбросила меня на землю. При падении я сломала руку и, несмотря на раздиравшую меня боль, с надеждой думала лишь о том, что уж этого-то должно хватить. А минутой позже взвыла, но вовсе не из-за перелома, а от разочарования – чуда не произошло.

«Чтобы стать ведьмой, придется очень многим пожертвовать», – нередко повторяла мать. Одно время я старалась не спать, хлопая себя по щекам, чтобы взбодриться, но единственное, что я чувствовала – это вялость и пустоту. Потом принялась морить себя голодом, пока мать не спохватилась и не начала набивать мне рот супом и кашей, насильно разжимая челюсти. От бабушки сохранилась всего одна вещь – связанные ею носки, которые теперь стали чем-то вроде реликвии. И хотя они давно уже были мне малы, я любила их и бережно хранила, а незадолго до переезда в новый дом украдкой бросила в нашу крохотную круглобокую печку. Никаких магических способностей эта жертва мне не принесла. Зато комната сразу наполнилась едким, вонючим дымом, а мать обругала меня словами, которые настоящей леди произносить не пристало.

Я бы сделала что угодно. Могла бы и палец себе отрубить – удерживало только то, что и у матери, и у бабушки все пальцы были на месте. Я готова была обрить голову, или целый год прожить в одиночестве в какой-нибудь лодке, или пустить кровь прямо в море, лишь бы это сработало. Но пока все попытки оказывались тщетными. Однако я знала, знала наверняка – что ключ к моей силе скрыт во мне самой.

Следующей ночью кошмар повторился, и я вновь проснулась, обливаясь потом, с трудом осознавая, что это просто сон, легкие мои целы, а сама я не захлебываюсь в ледяной воде и крови. Дыхание сбилось, словно не хватало воздуха. Мокрые волосы прилипли к щекам и лбу. И все же я попыталась успокоиться, отбросить мысли об убийстве и найти этому сну иное объяснение. Что, если я упустила какие-нибудь детали и неверно поняла?

В конце концов, я пока не стала идеальным толкователем снов. Случалось, что истинное значение сновидения оказывалось не таким, как представлялось на первый взгляд. Одному судовладельцу, например, я напророчила банкротство из-за Энни Перри. Так звали его молодую супругу родом из штата Мэн. Энни была хорошенькой, только очень любила позлословить и неустанно жаловалась, как тоскливо и убого живется на острове. Судовладелец отослал жену назад, в Мэн, к родне, а в скором времени его огромный корабль затонул во льдах Арктики, и он разорился. Судно, как я узнала позже, тоже звалось «Энни Перри». Вот и получилось, что бедняга поверил мне и потерял все: и бизнес, и корабль, и жену. И хотя нельзя сказать, что я была совсем уж не права, но и правдой мои слова тоже не назовешь.

– Должно быть что-то еще! – уверяла я себя.

Порой, когда я разгадывала сны, виделось слишком много всего: имена, даты, лица, места и события. В этом случае мне просто требовалось сосредоточиться покрепче. Возможно, я и свой сон истолковала неверно? Я вскочила с кровати и принялась расхаживать по комнате взад-вперед, перебирая в уме все подробности сна. Наверняка я ошиблась, потому что меня не могут убить, не должны… А если и существует какой-то заговор против меня, надо узнать, кто за этим стоит и почему. И конечно же выяснить, что именно замыслили сделать, когда и как.

Вдруг до меня донесся шум, похожий на мужской кашель. От неожиданности и страха я вздрогнула, сердце затрепетало, к горлу подступил ком: «Вдруг это мой убийца? Пришел, чтобы покончить со мной!»

Но шли минуты, и больше тишину ничто не нарушало. Постепенно я успокоилась и решила, что кашлял пастор, муж моей матери. А мог ли он оказаться убийцей? Меня он не жаловал. Хотя с чего бы ему меня любить? Кто бы смог терпеть угрюмую девочку-подростка, которая ненавидит свою мать и мечтает стать ведьмой? Вот и получилось, что обе попытки матери найти мне хорошего отца не увенчались успехом. Первый избранник оставил ей чудовищный шрам. И о нем я знала гораздо меньше, чем о пасторе. Как-то мать обмолвилась, что отец был моряк и, хотя работал не меньше других, руки у него были нежные и мягкие, как у ребенка, а затем вздохнула, словно вовсе не эти самые руки изуродовали ее лицо.