Спенсер Скотт - Анатомия любви

– Ты тот, кто я думаю? – наконец спросила Энн.

Голос ее звучал буднично. Я понял, что она узнала меня, и отсутствие эмоций в ее голосе одновременно разочаровало и подбодрило. Она явно не собиралась рыдать от счастья при моем появлении, но в то же время не отнеслась ко мне как к какому-нибудь насекомому, выскочившему из-под перевернутого камня.

– Можно зайти? – спросил я. – Я только сегодня приехал. Остановился в гостинице. Мне хотелось бы повидаться. Мы могли бы поговорить.

– У меня было столько гостей, – сказала Энн. – Кит устроил себе бивак на моем диване.

– Он все еще здесь?

– Нет, утром уехал домой.

– Энн, можно зайти к тебе?

Она секунду молчала.

– Ну, если хочешь, – наконец произнесла она, дождалась моего ответа, а затем сразу повесила трубку.

Я вернулся к ее дому, позвонил, и Энн впустила меня. В маленьком, отделанном деревянными панелями лифте я поднялся на седьмой этаж. Предвкушая долгожданную встречу с Энн, я решил, что пора бы представить, что я скажу ей, однако будущее стояло, повернувшись ко мне спиной, предупреждая, чтобы я даже не пытался заглянуть ему в лицо. Лифт остановился с легким толчком, я вышел в широкий коридор: белый потолок, выцветшие розовые стены, натертые до блеска черные полы. Квартира Энн была в самом конце. Дверь недавно выкрасили белой краской, затейливая ручка, отлитая из свинца, была круглая и большая, как крокетный мяч. Я постучал и подождал. Мышцы ног стянуло узлом, наверное, было больно, но я почти не замечал; боль поднималась во мне, словно пузырь воздуха в шприце. Я снова постучал, и наконец послышались шаги Энн.

Она была в длинном бледно-зеленом платье с темно-зеленой отделкой и свисающими наподобие средневековых рукавами. Ее темные волосы были зачесаны назад, и она смотрела на меня сквозь большие, слегка тонированные очки. От нее пахло духами, из домашних открытых туфель, отделанных золотой тесьмой, выглядывали пальцы с накрашенными ногтями. В одной руке она сжимала книжку Сильвии Плат «Ариэль», а другой упиралась в бедро. Она держалась с полным самообладанием.

– Ты же знаешь, что я не люблю сюрпризы, – сказала Энн. – А ты не перестаешь устраивать их.

Она не пригласила меня в дом, но отодвинулась в сторону, чтобы я смог пройти. Мы оказались в длинном узком коридоре. На стенах висели картины и рисунки, в том числе и рекламный плакат голландской железной дороги, который когда-то висел на втором этаже в доме на Дорчестер-авеню, между спальней Хью и Энн и комнатой Сэмми. То, что он пережил пожар, удивило меня.

– Он до сих пор у тебя, – заметил я, указывая на плакат: на нем мужчина, похожий на Петера Лорре, открывал дверь железнодорожного вагона оливкового цвета.

– Нет. Это другой. Я нашла его в антикварной лавке на Второй авеню. Сто пятьдесят долларов. Пришлось месяц жить впроголодь, но мне так хотелось его купить.

Коридор с каждым шагом становился все светлее, и когда я вошел в гостиную Энн, свет сделался почти невыносимо ярким. Вся южная стена представляла собой сплошное окно, и большую часть западной стены тоже занимало окно. Бамбуковые шторы были подняты, Энн развесила на тонких нитках маленькие призмы, которые позвякивали и вспыхивали красными и зелеными искрами, когда сквозь них проходили солнечные лучи. Деревянный пол был голым. Вокруг стола со стеклянной столешницей три складных кресла, рядом белый диван. В углу комнаты, подальше от всего остального, стоял небольшой письменный стол из желтого дерева, наподобие тех, что встречаются в студенческих общежитиях. На столе красная пишущая машинка и открытая коробка с бумагой. Книжные полки, по большей части пустые. Было трудно сказать, где находится кухня и есть ли она вообще. Возможно, за закрытыми двустворчатыми дверьми.

– Куда можно сесть? – спросил я.

– Полагаешь, стоит? – ответила она вопросом на вопрос.

– Да. Полагаю.

– Почему бы тебе для начала не посмотреть из окна? Я люблю показывать новым гостям, какой отсюда открывается вид.

Я послушно подошел к окну и выглянул. Сланцевые остроконечные крыши и купола церкви. В солнечном свете черный сланец казался текучим. За церковью возвышалась промышленная постройка из белого камня и стекла, где под каждым рядом окон были вырезаны створки раковин и гербы. На верхнем этаже сверкала фотовспышка, похожая на летнюю молнию. Энн стояла рядом со мной. Она всегда любила показывать что-нибудь другим, пытаясь увидеть знакомые вещи свежим взглядом. В ярком свете стал заметен пушок у нее на щеках. Я начал ощущать в себе удушливую застенчивость.

Энн плавно прошла через комнату и села на белый диван, подтянув к себе колени и опустив подбородок на раскрытые ладони.

– Здесь красиво, – заметил я. – В твоем новом доме.

– Триста десять долларов и восемь центов ежемесячно, – сказала она. – За эту комнату, кухню-нишу и крохотную спальню. Это безумие. Я вечно на мели. Одна моя подруга снимает квартиру в Вест-Сайде, шесть огромных комнат, дешевле, чем я здесь. Но я просто боюсь жить в Вест-Сайде. Это совершенно нелепо, однако так меня воспитали: бояться Вест-Сайда. Знаешь, моя мама вечно всем рассказывала, что двадцать лет не бывала западнее Пятой авеню. «Я отправилась тогда слушать еврейского скрипача в Карнеги-Холле. Боже, что это было за приключение». – Энн коротко рассмеялась. – Если бы только хватало средств, чтобы оплачивать наши маленькие причуды. Но вот без денег это просто глупо и нелепо, все равно что шимпанзе в деловом костюме.

– Энн…

– Сидящий за маленьким игрушечным пианино.

– Энн, – повторил я, – можно сесть?

Она указала на одно из складных кресел:

– Только что купила.

– Скажи, если хочешь, чтобы я ушел.

Энн покачала головой:

– Ты до сих пор это делаешь? До сих пор даешь людям разрешение высказывать все, что у них на уме?

Я присел. Кресло немного прогнулось подо мной, и из-за его хрупкости я показался себе огромным, неуклюжим, потенциально несущим разрушение.

– Если ты и обладаешь одним чудесным свойством – я имею в виду, одним из множества, – так оно состоит в том, что я могу высказать тебе что угодно, Дэвид, и при этом не ощущать себя ни в коей мере виноватой.

– Это верно, – сказал я. – И не только теперь, но и всегда.

Мы посидели молча. Мне хотелось посмотреть Энн прямо в глаза, однако я знал, что она сочтет этот жест скорее проявлением насилия, чем чистосердечности. («Люди вторгаются в твой внутренний мир, как будто помогают тебе искупить вину».) Я сосредоточил взгляд на фрагменте лоскутного одеяла – ряды голубых и розовых пирамидок, обгоревшие по краям, – который висел над головой Энн в грубой деревянной раме.

– Что, знакомая вещица? – спросила Энн. Я отрицательно помотал головой. – Это из нашего дома. Возможно, мы уже не пользовались им, когда появился ты. Это часть одеяла – все, что уцелело, – которое бабушка подарила мне, когда я уехала в Брин-Мор. Так сентиментально. Последние пару лет я оберегаю его, словно Грааль. От Кита. Я тебе говорила, что Кит гостил у меня? Вчера?