Спенсер Скотт - Анатомия любви

Я знал, что Энн просит меня вступить с ней в заговор, абстрагироваться и взглянуть на происходящее с особой, нездоровой веселостью. Оказавшись в эпицентре трагедии, захлестнутая всеобщим и собственным горем, Энн грустила по своей ироничности: она тосковала по ее вкусу, как будто маленькое пространство, которое ирония занимает между сознанием и эмоциями, содержало единственный воздух, которым она могла дышать без опаски. Она ждала моего ответа, но я только посмотрел на нее, а потом на потемневший от влаги пакет.

– Что ж, отлично, – сказала Энн. – Ты все купил. Я отнесу на кухню.

– Нет, я отнесу, – возразил я.

– Нет, я отнесу, – заявил Кит. Он мгновенно оказался рядом со мной и забрал у меня пакет. – Я хочу поговорить с тобой, – прошептал он.

– Ладно, – кивнул я.

– Отнесу это дерьмо, а потом пойдем в комнату матери и побеседуем.

– Энн, Энн, – начала Ингрид, – мы должны все уточнить. – Она потерла щеку. – Мы должны принять решение.

– Ингрид, ты повторяешь это целый день. – Энн скрестила руки на груди. – Насколько я понимаю, решать тут нечего. Ты выбираешь церковь. Прах мы делим. О чем еще говорить?

– Много о чем. Обо всем. Обо всем. – Ингрид посмотрела на сестру, пухлую, мягкую, похожую на монашку женщину, а та закрыла глаза, словно говоря: «Ну, смелее, скажи ей».

Кит слегка коснулся меня рукой:

– Пошли. Поговорим.

– Куда это вы? – поинтересовался Сэмми.

– Мы сейчас вернемся. Побудь здесь, – велел Кит.

Сэмми покачал головой и посмотрел с отвращением.

Я вошел вслед за Китом в спальню Энн, и он закрыл за нами дверь. Я почувствовал, что этот жест с закрыванием двери был первым в череде упреков. Мы точно пришли сюда не для того, чтобы секретничать на равных. Глухой удар перекошенной от жары двери походил на некое двусмысленное оскорбление твоего достоинства, на крепкий тычок в спину или щипок за щеку.

Окна в комнате Энн, обрамленные ослепительнобелыми занавесками, выходили на красную кирпичную стену. Стекло было удивительно чистое, такое бывает только в еще не обжитых домах, и стена за ним казалась яркой, красивой, странным образом волнующей. Я отвернулся от окна и посмотрел на Кита, который сверлил меня взглядом, его рот сжался в тонкую бледную линию.

– Итак, – начал Кит. – Мать говорит, ты нарисовался в пятницу днем. Это правда?

Я отчетливо ощутил, что Кит поступает неверно, сравнивая мою версию событий с версией Энн, но кивнул:

– В пятницу, ближе к вечеру.

– Мать утверждает, около трех.

Я задумался.

– Не помню. Может, и так.

– Она сильно удивилась, когда увидела тебя?

– А ты как думаешь?

Кит пожал плечами, уголок рта у него приподнялся в кривой усмешке.

– Не знаю. Потому и спрашиваю. Если бы знал… – Он замолчал, подчиняясь главному инстинкту, который заключался в том, чтобы ничего мне не говорить.

– Она была удивлена.

– Ясно, – протянул Кит нарочито медленно, словно киношный провинциальный коп, который угрожает, многозначительно растягивая слоги. – Подозреваю, что это был следующий шаг.

– Кит, к чему ты клонишь? Скажи, что хочешь узнать, и я отвечу.

– Я хочу сказать вот что: я считаю, что это был следующий шаг. В смысле, если ты потрудился написать мне – даже мне, а ты знаешь, какого я о тебе мнения, – тогда мать уж точно получила от тебя не одно письмо. Хотя бы несколько. Я прав?

У меня имелось подозрение, что Энн сообщила ему нечто противоположное. Возможно, призналась только в одной полученной записке и, скорее всего, сказала, что не отвечала мне.

– Я отыскал твой адрес в телефонной книге.

– Знаю. Но мать ты ведь нашел не так. Она записана не под своей фамилией.

– Она под своей девичьей фамилией. Рамси. Я помню ее.

– Ты помнишь ее фамилию? – Кажется, его встревожило то, что мне известна фамилия его матери. Я снова запустил свои лапы в его прошлое. – Ладно, – сказал он скорее себе, чем мне, – значит, запомнил. И ты ей написал. И поведал, как сожалеешь обо всем, как одинок и как несправедливо то, что с тобой случилось…

– Кит, я никогда не утверждал, что это несправедливо. То, что со мной случилось, то есть со всеми нами, нельзя охарактеризовать таким словом, как «справедливо».

Но он пропустил мои слова мимо ушей.

– Значит, ты написал ей, как сожалеешь обо всем, а она написала тебе ответ. О чем она писала в своих письмах? О том, что знает, как ты сожалеешь, и что кто старое помянет, тому глаз вон?

Я почувствовал себя загнанным в угол, да на самом деле так оно и было. Вопрос не в том, солгать ли Киту, чтобы защитить Энн, а в том, призналась ли она, что отвечала на мои письма.

– Она отвечала на мои письма. Но никогда не говорила, что сочувствует мне. Да ты и сам знаешь, Энн никогда бы не написала «кто старое помянет, тому глаз вон».

Лицо Кита скривилось в улыбке, какая появляется, когда удается доказать, что тебя предали. Я понял, что пропустил удар, но по большому счету мне было плевать.

– Я так и думал, – усмехнулся он.

Я не ответил. Не имело смысла требовать, чтобы он привел доказательства обмана. Я рискнул – и просчитался. Теперь мне было ясно, что Энн утверждала, будто не отвечала на мои письма.

– Кит, не желаю с тобой спорить. Сегодня все это не имеет значения.

– Тому глаз вон? – Он бодрился.

Его жизнь была далека от нормальной, и, нанизывая все мои фразы на булавки для бабочек, он воображал, будто берет ситуацию под контроль.

– Нет. Я говорю не о том, чтобы все забыть. Я верю в забвение не больше, чем ты сам.

– Забавно. Кажется, будь я на твоем месте, то много чего захотел бы забыть.

Мы стояли посреди спальни Энн. Между ее кроватью, застеленной индийским покрывалом, расписным комодом и мягким стулом. Я сделал шаг назад. Если Кит захочет ударить меня, тогда удар получится не прямым.

– Ты явно не хочешь, чтобы я был здесь, – заметил я. – Почему ты не сказал об этом, когда Энн только собиралась меня пригласить?

Кит шагнул вперед, и я приготовился защищаться, однако он прошел мимо меня к кровати. Поглядел на нее и нежно, словно та была живая, провел по ней рукой. Развернулся и присел на край, затем довольно резко и неуклюже опустился на постель и привалился спиной к простому деревянному изголовью, раскинув ноги в сандалиях на цветастом покрывале и вытянув руки вдоль тела. Он медленно постукивал пальцами, словно считал что-то, а потом выдернул из-под одеяла подушку и положил себе на живот.

– Ты пришел, чтобы увидеть мою сестру?

– Меня позвала твоя мать.

Кит молчал, его лицо мгновенно вспыхнуло, а глаза сузились. Он сделал медленный, глубокий вдох.

– Она не желает тебя видеть. Она ненавидит тебя. Она знает, кто ты такой. Ты используешь мою мать. Ты просто используешь ее, чтобы добраться до Джейд, но лучше бы Джейд сгорела в том доме, чем снова увиделась с тобой.