Спенсер Скотт - Анатомия любви

– Кит, если…

– И у Джейд, кстати, есть любовник. У нее их полно. Поразительные аппетиты у этой девчонки. Сейчас у нее любовница. А это ты знал? – Он подождал моего ответа, и в итоге я покачал головой. – О? Так это для тебя новость? Рад, что лично сообщил тебе об этом. Ее зовут Сьюзен Генри, любовницу Джейд. Они обе иногда гостят у меня в Беллоуз-Фоллз. – Кит стиснул лежащую на животе подушку. Он сжимал и разжимал свои длинные, идеально очерченные пальцы на ногах, словно в ритме сердцебиения.

– Тебе необязательно доказывать, как сильно ты меня ненавидишь, – сказал я.

– Мы не смогли сразу дозвониться до Джейд, потому что она сейчас со Сьюзен. Они были в походе. Они обожают походы. Им нравится заниматься этим на свежем воздухе. Они увлекаются много чем: походы, каноэ, двадцатимильные прогулки. – Кит улыбался какой-то отстраненной улыбкой, нарочито нереальной.

Теперь я нависал над ним. Я схватил его за плечи и одним движением буквально выдернул из кровати.

– Не надо так делать! – Я крепко держал его, мы стояли почти вплотную друг к другу. – Честное словно, не надо. Если ты так меня ненавидишь, не надо было позволять матери приглашать меня.

Кит высвободился из моей хватки и отпихнул своими жесткими, грубыми пальцами.

– Я согласился на это, – произнес он, демонстрируя мелкие квадратные зубы, – только потому, что она этого хотела. Маме необходимо верить, будто за пределами семейного круга существует какая-то жизнь, хотя она знает, что никакой жизни там нет. – Его лицо снова заполыхало румянцем, и он на миг закрыл глаза. Если бы он лишился самообладания, сломался бы и зарыдал, то я бы обнял его…

– Кит, – начал я. Во рту у меня совсем пересохло. – Ты мне нравишься. Я понимаю, что не это ты хотел бы услышать, но ты всегда мне нравился, с самого начала, как только мы познакомились, и каждый раз, когда думаю о тебе, а думаю я часто… я думаю с любовью и уважением… И я скорблю о твоем отце, о Хью. – Я замолчал. Меня начала бить дрожь. Я так и чувствовал, как из меня выплескиваются эмоции.

– Ты ведь меня хотел убить, правда? – тихо спросил он. – Когда устроил пожар, то хотел убить меня. И я знаю причину.

– Это неправда. Ты же знаешь…

– Потому что я знал, что ты из себя представляешь. – Кит сел прямо. – Не желаю об этом говорить. О том, что ты сделал. Уничтожил все. Не хочу… Мой отец умер.

– Кит…

– Не смей называть меня по имени! – крикнул он. – Ничего этого не было бы, если бы… – Он закрыл глаза, зажмурился и ударил.

Моя рука взметнулась, чтобы парировать удар. Он снова ударил и промахнулся, но оцарапал мне щеку. Попытался ударить еще раз, но я схватил его за запястье и удержал.

– Не прикасайся ко мне. Убери от меня свои руки, ты, гребаный мешок с дерьмом! – Кит отшатнулся от меня, но от испуга я продолжал держать его. – Пусти!

Он замахнулся свободной рукой, и я отпустил его. Он оттолкнул меня и, задев плечом, вышел в гостиную.

C минуту я постоял в комнате Энн, не зная, что делать дальше. В конце концов я решил, что выбор у меня не так уж велик: хорошо это или плохо, но я должен быть с остальными.

Энн сидела на диване рядом с Сэмми, поджав под себя ноги, обнимая его обеими руками и опустив голову ему на плечо. Ингрид стояла над ними – ее била такая ужасная дрожь, что лед позвякивал о стенки бокала, а газированная вода пенилась, – и сверлила Энн взглядом, а та изо всех сил старалась ее не замечать. На Ингрид же полными изумленного недоверия глазами смотрел Сэмми.

– Ладно-ладно, – приговаривал Роберт, торжественно воздевая огромные руки. – Нельзя продолжать в таком духе. Ради Хью. Хью, боже мой, он ведь был такой миролюбивый. Он был бы потрясен, услышав, как мы огрызаемся друг на друга. – Роберт поглядел на сына, а затем обнял его. Когда Роберт поцеловал сына в волосы, они оба на мгновение прикрыли глаза.

– Уже пять часов, – заметил Кит, поднимая руку с часами. – Папа превратился в прах. Все кончено.

– Большое спасибо, – бросила Нэнси. – Мы бы погибли, если бы не услышали об этом. – Она чувствовала, что тучи сгущаются, и хотела заверить Ингрид в своей поддержке.

Роберт расстегнул пиджак из сирсакера в зеленую и белую полоску, на котором расплывались овалы пота, и вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Он отдал свой бокал сыну, и Хью отошел к столу, чтобы поставить бокал, явно радуясь возможности угодить отцу.

– Что это? – спросила Ингрид. – Завещание?

– Нет, – ответил Роберт. – Не завещание. Это письмо от Хью. Он прислал его нам чуть больше года назад. – Роберт старательно расправил лист с напечатанным на машинке текстом. – Я захватил с собой. Это же такая редкость, письмо от Хью. – Роберт посмотрел на письмо и улыбнулся, как будто увидел перед собой Хью.

– Прочитай нам, дядя Боб, – попросил Сэмми.

– Я думал, все сами прочитают по очереди.

– Нет. Прочитай вслух.

– Господи, в таком случае пора доставать и старые фотографии, – заметила Энн, но недовольства в ее голосе не прозвучало.

– Мне бы хотелось прочитать его голосом Хью, – сказал Роберт. – Ведь именно его голос придавал всему особенный смысл. – Он посмотрел на Сэмми и кивнул. – Как и у тебя.

– Прочитай, дядя Боб.

– «Дорогой Боббо»… – Роберт замолчал и поглядел на Ингрид. – Так меня называли родные, – пояснил он, утер пот со лба и покосился на листок, как будто слова вдруг стали менее разборчивыми. – «Теперь ты уже знаешь о моем разводе, и у тебя было время свыкнуться с этой мыслью. Я чувствую себя как кузен Дерек в тот момент, когда угробил дедушкин „паккард“ и просто переехал на год к Шарлотте. Иногда мужчине следует залечь на дно. Я помню, как лет восемь назад мы с тобой объедались раками в том маленьком ресторанчике, где складные стулья стоят прямо на берегу Пончартрейна, и ты поносил Билли Корону, потому что Билли только что ушел от Элисон. Ты говорил что-то о том, какой скотиной надо быть, чтобы бросить жену после пятнадцати лет совместной жизни, а я качал головой и охал, словно старый сплетник на веранде из года этак тридцать восьмого, когда деревья были еще в цвету, а все наши ценности оставались в неприкосновенности. Ты ведь понимаешь, о чем я? О том периоде нашей жизни, когда все было просто. И вот теперь я перещеголял Билли Корону, потому что он оставил всего двоих детей, а я – троих. Вполне взрослых детей, надо сказать, которые лучше представляют, на что употребить свою жизнь, чем их бедный старый отец. Боже, мы ведь все те же мальчишки в мешковатых оливковых шортах, с пальцами, испачканными земляничным вареньем, и называть себя старым бедным отцом, записным республиканцем… Какая нелепость, ты не находишь?» – Роберт замолчал и перевернул листок. Его лицо наливалось кровью. Краснота поднималась от шеи все выше и выше, словно вино, которое медленно наливают в бокал.