Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Итак, я завершаю последние страницы труда, который, несмотря на свою простую и непритязательную форму, всё же претендует на то, чтобы предложить читателю некоторые соображения прямо противоположного характера. Год назад я осмелился издать несколько томов {638} , целью которых было обратить взоры публики на состояние наших политических партий: их происхождение, историю, нынешнее состояние. В эпоху политического неверия, низких страстей и мелочных мыслей я хотел бы убедить воскресающую нацию не впадать в отчаяние, а искать зачатки национального благоденствия в правильном осмыслении истории своей страны и запале дерзновенной юности. Данная книга — следующий шаг на том же рыцарском поприще. С положения партий она перенаправляет общественную мысль на положение Народа, которым эти партии управляли в течение двух столетий. Понимание и пересмотр этой куда более обширной темы зависят от тех же самых факторов, что и в предыдущем случае: только прошлое способно объяснить настоящее, и только молодости под силу создать будущие перемены. Письменная история нашей страны в годы правления десяти последних монархов была всего лишь химерой, что придавала причинам и следствиям общественных событий характер и колорит, во всех отношениях отличающийся от их естественного облика и окраски. В ходе этой великой мистерии все мысли и события приобрели свойства и значения, противоположные их подлинной сути: олигархия именовалась Свободой, каста жрецов получила титул Национальной Церкви, Суверенитетом называлось то, что не имело вообще никакой власти, тогда как безусловной мощью обладали те, кто объявил себя слугами Народа. В пылу эгоистичного соперничества фракций два важнейших организма оказались вычеркнуты из истории Англии — Государь и Народ; с ослаблением власти Короны исчезали и привилегии Людей, пока наконец правление не обернулось нелепым фарсом, а подданные не были снова низведены до положения рабов.

Почти четырнадцать лет назад, в массовом помешательстве жалкой и эгоистичной революции, не освободившей ни Корону, ни Народ, я впервые воспользовался случаем и упомянул об этих соображениях {639} , а затем изложил их в развернутом виде перед первым собранием моих соотечественников, к которому я имел честь обратиться. Слова мои были неверно поняты, как, должно быть, всегда случается с теми заявлениями, которые не следуют проторенной тропой ложных традиций. Но Время, что никогда не стоит на месте, посеяло в умах англичан подозрение, будто идолы, которым они так долго поклонялись, и пророки, которые так долго запутывали их, вовсе не настоящие. По стране поползли слухи, что Верность — не просто слово, Вера — не заблуждение, а Свобода народа — нечто более важное и материальное, нежели грубые манипуляции политиков со священными правами независимости.

Я молюсь о том, чтобы нам довелось еще раз увидеть Англию, которая вновь обрела свободную Монархию, а также благоденствие Народа, вернувшего свои права; я убежден в том, что эти важнейшие результаты могут быть достигнуты лишь благодаря силе и упорству нашего юного племени. Мы живем в тот век, когда понятия «молодость» и «беспечность» уже суть не одно и то же. Мы должны быть готовы к приходу новой эпохи. Требования Будущего представлены миллионами страждущих — и Юному Поколению Нации суждено защищать интересы Потомков.

Бенджамин Дизраэли граф Биконсфилд (1804–1881), премьер-министр Великобритании (1868, 1874–1880 годы) и торийский лидер (1868–1881 годы), положивший начало «тем традициям гибкости и маневренности стратегии консервативной партии, что не в столь отдаленные времена демонстрировала Маргарет Тэтчер» (Виноградов 2004: 4), известен также и как писатель. В литературе он сделал себе имя раньше, чем в политике. Его писательский талант благосклонно оценил Иоганн Вольфганг Гёте (1749–1832) (см.: Monypenny, Buckle 1968/I: 180). Когда Дизраэли впервые вошел в состав британского правительства (в 1852 году он был назначен канцлером Казначейства), Генрих Гейне (1797–1856), наблюдавший за лондонской общественно-политической жизнью из Парижа, написал: «Необыкновенное событие в Англии — романист становится министром» (цит. по: Hamilton 1977: 8; ср.: Richmond 1998: 16).

Предпосылкой обращения Дизраэли к политике была литература. Он отмечает в дневнике, который нерегулярно вел с 1833 по 1837 год, до начала своей парламентской карьеры (см.: Blake 1966b: 104): «Поэзия — отдушина моих страстей, и всё же я хочу претворить в жизнь то, что пишу» (цит. по: Monypenny, Buckle 1968/I: 92). Занятие литературой, таким образом, воспринималось им в качестве исходной позиции для практической деятельности, каковой представлялась ему политика. С этой точки зрения, его художественные произведения представляют собой ценный источник по истории Великобритании XIX века, своеобразие которого состоит в том, что он является к тому же историко-литературным документом эпохи, не замкнутым исключительно в ее рамках. Литературное наследие Дизраэли включает в себя целый ряд достижений художника-мастера; оно — плод его беллетристического вымысла, продиктованного эстетическими установками писателя, которые коренились в эволюции метода в английской литературе XIX века. В нем присутствует как то, что целиком принадлежит своему времени, так и то, что способно наследоваться от эпохи к эпохе.

Карьера политического деятеля отодвинула на второй план, но не пресекла литературное творчество Дизраэли, которым, пусть и с большими перерывами, он продолжал заниматься вплоть до самой смерти. Он пробовал свои силы в стихотворном эпосе, драме, сатире, однако нашел себя в жанре романа, который на его глазах становился центральным стержнем развития английской литературы.

Когда Дизраэли во второй половине 1820-х годов начинал публиковать свои произведения, господствовавшее на рубеже XVIII–XIX веков и основанное на эстетике классицизма убеждение, согласно которому роман в любой разновидности расценивался как низкий жанр, относящийся к периферии литературного процесса, уже исчерпало себя. Об этом, в частности, свидетельствовала книга шотландского историка литературы Джона Данлопа (1785–1842) «История художественной прозы» («History of Fiction»), вышедшая в 1814 году, где утверждалось, что «повествовательные прозаические жанры заслуживают особого внимания» (Dunlop 1906: 4; цит. по: Клименко 1961: 38). Книга была напечатана в том же году, что и роман сэра Вальтера Скотта (1771–1832) «Уэверли, или Шестьдесят лет назад» («Waverley, or Tis Sixty Years Since»). Такое совпадение нельзя не признать примечательным: «Уэверли» открывал собой цикл исторических романов Скотта, которые значительно раздвинули жанровые рамки этого вида художественной прозы. Не только Скотт, но и другие романисты, выступавшие со своими произведениями в 1810–1820-е годы, такие как Мария Эджуорт (1767–1849), Джейн Остин (1775–1817), Томас Лав Пикок (1785–1866), Джон Голт (1779–1839), Чарлз Роберт Мэтьюрин (1782–1824), Мэри Шелли (1797–1851), способствовали — разумеется, каждый на свой лад и со своих эстетических позиций — увеличению количества жанровых модификаций. Наличие подобной жанровой гибкости давало возможность экспериментировать с формой романа, чем Дизраэли широко пользовался в своем творчестве.