Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

Фледа обладала живым воображением, тонким ощущением жизни, и образ Моны, этакой преуспевающей монументальности, производил на нее сильное впечатление. Массивная девица из Уотербата, несомненно, преуспевала с той минуты, когда сумела отнестись к наносимым ей обидам как к бедным родственникам, на которых не стоит тратиться. Было что-то ультимативное и устрашающее в ее спокойствии. «В какую игру они все здесь играют?» – только и могла спросить себя бедная Фледа: она полагала, что Оуэн сейчас обретается под крышей своей нареченной. И это ошеломляло – если Мона действительно ему ненавистна; а если нет, то что привело его на Рафаэль-роуд и к Мэгги? Фледа ничего толком не знала, но она чувствовала, что нулевой результат их последней встречи, скорее всего, объясняется жертвой милосердию, к которой сама она призывала Оуэна. Если он поехал в Уотербат, то просто потому, что должен был поехать. Она все равно что сказала ему: поехать туда его долг, это не что иное, как неизбежная дань верности данному слову – верности столь буквальной, что за малейшее отступление от нее его будут всегда упрекать. А когда она вспоминала, что это из-за нее он рисковал своей репутацией, то чувствовала: слишком бледными красками изображает она превосходство Моны. Не было бы нужды помогать Оуэну, если нет ничего, в чем надо ему помогать. У нее замутилось в глазах, когда в почти непроницаемой мгле она различила, что контуры Моны ничуть не стерлись. Мысли сразу перескочили на миссис Герет; интересно, что на сегодняшний день та успела сделать? И тут же, почему-то ликуя, Фледа подумала, что песок, на котором владелица Рикса построила свой мгновенный успех, уже вовсю колышется под поверхностью. В «Морнинг пост» по-прежнему царило спокойствие, и, следовательно, она чувствует себя, конечно, еще увереннее; а между тем час, когда Оуэну придется сделать бесповоротный выбор – либо одно, либо другое, – приближается. Остаться верным своему слову означает для него донести на собственную мать, и стук полиции в дверь заставит миссис Герет проснуться. До какой степени миссис Герет обманывалась, Фледа видела хотя бы из того, что весь месяц она оставалась такой же бездеятельной, как и Мона. Свою юную приятельницу она оставила в покое, потому что питала твердую уверенность, взлелеянную еще в Риксе, что Оуэн выбрал «другое». Да, он выбрал «другое», но много ли от того проку?! Сейчас миссис Герет послала за ней, и с этой точки зрения ее действия были вполне естественны. Она послала за ней с целью показать наконец, каких успехов она добилась. Однако, если Оуэн в самом деле сейчас в Уотербате, пустое ее бахвальство легко опровергнуть.

Фледа нашла миссис Герет в скромном номере; ее породистое лицо выглядело усталым – знак, как она доверительно обронила, напряжения, вызванного усилиями соблюдать осторожность, которую сохраняла для ее же, Фледы, пользы. В их отношениях укоренилась постоянная черта: старшая леди вынуждала младшую чуть-чуть кривить душой – давив на нее оказываемым доверием. Фледа с трудом соответствовала этому доверию, даже когда она в раннем порыве преданности обнаруживала способность горячо на него откликаться, а теперь, когда у нее появились свои тайны и обстоятельства, теперь, когда она не могла с такой же дерзновенностью, как это делала ее патронесса, все упрощать, у нее душа уходила в пятки. Даже в момент объятий Фледа чувствовала бремя, лежащее на плечах, так что ее настроение, скажем прямо, сильно испортилось, как только она спросила себя: что она вынесла из своего заветного уединения, чтобы выдерживать этот груз? Миссис Герет всегда высмеивала слабость, в ее приветствии чувствовались широта и великодушие, которое словно говорило: позор ущемленной совести! Что-то произошло – это Фледа видела; также она видела в браваде миссис Герет, которая, казалось, объявляла о полной перемене в ходе дел, непререкаемую уверенность в том, что здоровой молодой женщине происшедшее должно быть по вкусу. Приезд налегке заставил эту молодую женщину почувствовать себя сухой и черствой еще прежде, чем ее приятельница, заметив отсутствие вещей – правда, не с первого, а со второго взгляда, – выразила свое недоумение и сердито ей попеняла. Конечно же, она ожидала, что Фледа останется с ней.

Фледа сочла за наилучшее также прибегнуть к браваде, выказав ее с самого начала:

– Дорогая миссис Герет, я приехала подтвердить ваши ожидания, не тратя времени на долгие приготовления.

– В таком случае извольте заняться ими здесь! – Слова миссис Герет звучали крайне повелительно. – Вы едете со мной за границу!

«Вот тебе и раз!» – подумала Фледа.

– Нынче вечером… завтра? – улыбнулась она.

– На днях, как можно скорее. Ничего другого мне не остается. – У Фледы екнуло сердце: на какую из случившихся в последние дни перемен намекает миссис Герет. – Я уже все спланировала, – продолжала миссис Герет. – Я поеду самое малое на год. Начнем с Флоренции, устроимся там. Я, конечно, не рассчитываю, – добавила она, – что вам захочется провести со мной так много времени. Но это мы еще успеем решить. Оуэн присоединится к нам, как только сможет, он сейчас не совсем готов, и ему не выехать вместе с нами. Но я уверена: такое путешествие – именно то, что ему нужно. Тут и перемена обстановки, и перерыв в обычных его занятиях.

Фледа слушала; она ничего не понимала.

– Как вы добры ко мне! – только и вымолвила она. Нарисованная миссис Герет картина вызывала столько вопросов, что она не знала, с какого начать. Она задала тот, который первым пришел на язык:

– Что, мистер Герет сам согласился составить нам компанию?

Мать мистера Герета в ответ расплылась в улыбке, но Фледа знала, что улыбка эта – молчаливое неодобрение той форме, в какой она упомянула ее сына. Она всегда называла его «мистером Оуэном» и теперь, проявив излишний такт, как бы отказывалась от этого права. Поведение миссис Герет напомнило Фледе, с каким видом она встретила оцепенелый взгляд своей гостьи, застывший при виде Рикса, заставленного трофеями Пойнтона.

– О, если вы ответите согласием за него, этого будет вполне довольно, – сказала она.

И, стоя от Фледы на расстоянии вытянутой руки, положила ладони ей на плечи, словно обуреваемая желанием дружески по ним похлопать, а в глубине ее сияющих глаз Фледа различала что-то темное и беспокойное.

– Ах вы, гадкая, лживая девчонка! Почему ничего мне не сказали?

Тон смягчал жесткость слов, и ее гостья почувствовала, что ею довольны, как никогда прежде. Это было частью большой взятки, чем-то вроде солидной купюры, сунутой в руку Фледы, которая могла лишь шарить в пустом кармане.

– Вы, надо полагать, уже в Риксе всё знали, но отрицали – начисто отрицали. Потому-то я и говорю – гадкая, лживая девчонка.