Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

– Еще раз они вряд ли бы вынесли.

– Это уже другой вопрос; они-то вынесли бы, если бы я смогла. Ведь даже на этот раз обошлось без единой вмятинки или царапины. Но я слишком устала – вот-вот на все махну рукой.

– Вам нужно сесть и посидеть до моего отъезда, – сказала Фледа. – Нужно поискать скамейку.

– Нет, я устала от них; от вас я не устала. Из всей этой истории вы можете сделать вывод, как сильно я в вас нуждаюсь.

Фледа почувствовала угрызения совести, и все время, пока они продолжали прогуливаться, ее точила мысль: хорошо ли она делает, оставляя миссис Герет одну? Но в конце концов решила, что, хотя в данный момент пламя горит низко, оно вовсе еще не погасло – впечатление, которое тут же подтвердилось, как только миссис Герет заговорила снова:

– Усталость – пустяки. Нас держит идея, которой мы служим. Ради вас я и сейчас могла бы – еще могу. Все пустяки, если ее там нет.

Тут таился вопрос, который она побуждала Фледу задать, но вымолвить его сразу у Фледы не хватало духу, даже голос ей отказал: это было о том самом, что с момента ее приезда оставалось сознательно и упорно невысказанным.

– А если она там – уже там? – наконец выдохнула Фледа.

Миссис Герет тоже понадобилось время для ответа, но, когда она его высказала – глазами и едва шевелящимися губами, – он неожиданно оказался милостивым.

– Будет тяжко – очень тяжко.

И все; такой вот трогательно простой ответ.

Поезд, на котором уезжала Фледа, подошел; она поцеловала миссис Герет прощальным поцелуем. Миссис Герет сникла, потом, чуть помолчав, выжала из себя:

– Если мы его потеряли…

– Если мы его потеряли? – повторила Фледа, так как ее спутница снова замолчала.

– Вы все равно поедете за границу со мной?

– Меня очень удивит, если вы захотите видеть меня рядом. Но что бы вы ни попросили, в чем бы ни нуждались, я всегда все для вас сделаю.

– Я нуждаюсь в вашем обществе, – сказала миссис Герет.

А что, промелькнуло в голове у Фледы, если от меня, в наказание, потребуют покорности – подчинения, полной безропотности и это будет долгим искуплением? Но в словах миссис Герет, когда она продолжила, не было и намека на мстительность.

– Мы всегда со временем сможем вместе говорить о них, – сказала она.

– О старинных вещах?

Фледа ехала третьим классом. Минутку она постояла у вагона, разглядывая купе и толстую женщину с корзиной, уже занявшую в нем место.

– Всегда? – сказала она, снова поворачиваясь к миссис Герет. – Нет, никогда!

Она поднялась в вагон, куда сразу за ней вошли двое мужчин с большими сумками и коробками, надолго загородив ими дверь и окно, так что, когда она сумела снова выглянуть, миссис Герет уже не было.

Ответная телеграмма не пришла; остаток дня и весь следующий день ни от Оуэна, ни от его матери не было ни слова. Фледа, однако, не испытывала гнета от напряженного ожидания и, к своему удивлению, не чувствовала ничего, что говорило бы ей, или Мэгги, или зятю, что она возбуждена. Ее возбужденность выражалась в резких движениях – таких быстрых и легких, подобных вращению волчка: ей представлялось, будто она кружится так стремительно, что даже не чувствует, как движется. Переживания занимали только участок ее души, куда в этот день была наглухо захлопнута дверь; она не впускала туда даже собственный разум, чтобы разобраться в переживаниях; возможно, она что-то и расслышала бы, приложи ухо к перегородке. Вместо этого она со свойственным ей терпением пребывала в глухой каморке, откуда если и можно выглянуть, то совсем в другом направлении. И этим достигалось равновесие, для которого у нее не было названия: «равнодушие», «смирение», «отчаяние» были словами из забытого языка. Казалось, даже времени прошло немного: этапами собственного пути служили ступени поражения миссис Герет. Спектакль, заполнявший всю сцену, – вот что теперь стояло у Фледы перед глазами. Только о возрожденном великолепии Пойнтона она могла сейчас думать. Красота – вот что больше всего ее волновало, красота в тоннах, которую она потеряла, красота, которая, погруженная в большие фургоны, благополучно вернулась в родной дом. Но утрата эта была выигрышем для памяти о любви; благодаря ей, Фледе, в конце концов, в оправдание ее предательства, старинные вещи вернулись в Пойнтон. Она приветствовала их с распростертыми объятиями; они составили компанию, в которой ей было тепло; их вид в этот тягостный момент перекрывал жалкое красное дерево в гостиной бедняжки Мэгги. Ее угасшее было увлечение этими вещами возродилось вновь, а вместе с ним возникло полное согласие с оценкой, которую дала ей миссис Герет. Фледа тоже, как сейчас чувствовала, исповедовала эту религию и, как всякий истово верующий, могла поклоняться своему божеству даже в пустыне. Да, свою любовь она вложила в сокровища Пойнтона. Ей действительно не требовался каталог, чтобы их пересчитать; все они, за много миль от нее, выстраивались перед ней в полном составе; каждый предмет, в свою очередь, был в ее глазах совершенен; а каталог она могла составить по памяти. Вот так она снова жила вместе с ними и думала о них, не справляясь, имеет ли на то право. То, что они могли бы быть ее, что они еще могут быть ее и что они, возможно, уже принадлежат другой, – ничего ей сейчас не говорило. Они были ничьи – истинно гордые, в отличие от низменных тварей – животных и людей; они не укладывались в узкие рамки. Не они принадлежали Пойнтону, а Пойнтон принадлежал им; они просто вернули себе свое. Радость за них возвращала Фледе состояние умиротворенности, в котором она неожиданно для себя растворилась.

Его нарушила телеграмма от миссис Герет: « Буду 11.30 тчк Вокзале не встречайте». Такое пожелание повергло Фледу в размышления; впрочем, она слишком хорошо знала своего старшего друга, чтобы ослушаться. У нее оставался всего час, за который она пыталась разгадать смысл странного распоряжения, и час этот показался ей длиннее всего предшествующего времени. Если Мэгги в день приезда Оуэна подумала о ее удобстве, то в нынешних обстоятельствах она проявила чудо деликатности. Крайне и неприятно озадаченная, несмотря на все разуверения сестры, сложившимся у нее впечатлением, что Фледа больше потеряла, чем приобрела от близости к великолепию Геретов, Мэгги решила показать, что дом Ветчей обладает большим и вернее понимаемым достоинством. В отличие от бедняжки Фледы, она ни в чьей свите не состояла, и гостья увидит ее ровно столько, сколько понадобится, чтобы с должным вкусом накрыть для ленча стол. И еще, как она объявила сестре, она побудила мужа и даже получила его согласие не показываться никому на глаза. Таким образом, Фледа ожидала предмет столь многочисленных маневров одна; период ожидания даже несколько продлился после того, как ровно в 11.30 дверь распахнулась и на пороге появилась миссис Герет. Она стояла с лицом, говорившим само за себя, и ни одного звука не слетело с ее губ, пока не удалилась служанка, чье внимание немедленно привлекла к себе оконная штора и чья возня вокруг нее, казалось, усугубляла многозначащее молчание; не дождавшись, однако, когда оно кончится, она, тараща глаза, ушла.