Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

– Почему вы не пошли провожать вашу кузину? – спросила она.

Клиффорд удивленно на нее посмотрел:

– Как – почему? С ней пошел Роберт.

– Совершенно верно, но ведь обычно вы этого ему не передоверяете?

– Да, но я хочу отправить бостонцев, – видно, они первый раз в жизни взяли в руки вожжи.

– Так вы не поссорились с вашей кузиной?

Клиффорд секунду подумал, потом с тем полным простодушием, которое больше всего и сбивало баронессу с толку, сказал:

– Да нет, мы помирились.

Баронесса устремила на него взгляд, но Клиффорд начал с некоторых пор побаиваться этих взглядов баронессы и старался быть вне пределов их досягаемости.

– Почему вы ко мне не приходите? – спросила она. – Вы мной недовольны?

– Недоволен вами? Еще не хватало, – сказал Клиффорд, смеясь.

– Тогда почему же вы не приходите?

– Да боюсь снова угодить в заднюю комнату и сидеть там впотьмах.

– Я думала, вам это придется по вкусу, – сказала, не сводя с него взгляда, Евгения.

– По вкусу! – воскликнул Клиффорд.

– Мне бы пришлось, будь я молодым человеком, который явился с визитом к очаровательной женщине.

– Что мне за польза от очаровательной женщины, когда я заперт в этой задней комнате?

– Боюсь, от меня вам везде мало пользы! – сказала мадам Мюнстер. – А я ведь так хотела быть вам полезна.

– Вот и коляска, – заметил, вместо ответа, Клиффорд.

– Забудьте вы на минуту про эту коляску. Вы знаете, что я вас покидаю?

– Вы имеете в виду – сейчас?

– Я имею в виду – через несколько дней. Я уезжаю совсем.

– Вы возвращаетесь в Европу?

– Вы угадали, и вы должны побывать в Европе и навестить меня там.

– Да, да, я там побываю.

– Но до того, – заявила Евгения, – вы должны навестить меня здесь.

– Ладно, только я уж буду держаться подальше от этой темной комнаты! – заявил ее наивный молодой родственник.

Баронесса помолчала.

– Вы правы, вы должны прийти смело… открыто. Так будет гораздо лучше. Теперь я это вижу.

– И я вижу! – воскликнул Клиффорд. – Ах ты… что там с этой коляской! – добавил он тут же, уловив своим привычным ухом какой-то неположенный скрип колес у подаваемого в этот момент к крыльцу бостонского экипажа и бросаясь со всех ног выяснять причину столь серьезной неисправности.

Баронесса, возвращаясь домой одна при свете звезд, спрашивала себя: неужели она так и уедет ни с чем? Неужели она так ни с чем и уедет?

В маленьком кружке, составившемся возле двух джентльменов из Бостона, Гертруда Уэнтуорт сидела молчаливой зрительницей. Сами гости были ей неинтересны; она наблюдала за мадам Мюнстер, как наблюдала теперь за ней постоянно. Она знала, что и Евгении гости неинтересны, что она скучает, и Гертруда прилежно изучала, каким образом Евгения, несмотря на все свое безразличие, свою рассеянность, умудряется сохранить этот чарующий тон. Гертруда тоже хотела бы обрести этот тон; она решила выработать его в себе и желала одного: чтобы – ради большего очарования – ей впредь приходилось как можно чаще скучать. В то время как Гертруда занималась своими скрупулезными наблюдениями, Феликс Янг отправился на поиски Шарлотты, которой ему надо было кое-что сказать. Ему вот уже несколько дней как надо было кое-что сказать Шарлотте. И нынче вечером диктуемая чувством приличия необходимость этого важного разговора окончательно назрела и переросла в радостное нетерпение. Он слонялся по просторному нижнему этажу, переходя из одной пустынной комнаты в другую, и наконец набрел на эту молодую леди в небольшом помещении, именуемом по не совсем понятным причинам «конторой» мистера Уэнтуорта и представлявшем собой тщательно прибранную, без единой пылинки, комнату, где на одной стене выстроились стройными рядами своды законов в потемневших от времени кожаных переплетах, на другой висела огромная карта Соединенных Штатов с теснившимися по обе стороны от нее гравюрами Рафаэлевых Мадонн, а на третьей было несколько витрин с засушенными жуками и бабочками. Сидя под лампой, Шарлотта вышивала по канве комнатную туфлю. Феликс не стал спрашивать, кому она предназначается; туфля была очень большая.

Придвинув поближе к Шарлотте стул, Феликс сел, улыбаясь, по своему обыкновению, но сначала ни слова не говоря. Задержав в воздухе иглу, Шарлотта смотрела на него с тем робким и трепещущим видом, который появлялся у нее всякий раз, как к ней приближался ее иностранный кузен. Было в нем что-то, удесятерявшее скромность Шарлотты, ее застенчивость; если бы это зависело только от нее, она предпочла бы никогда не оставаться с ним наедине; и в самом деле, знал бы ее иностранный кузен, которого она, между прочим, считала человеком в высшей степени незаурядным, блестящим, доброжелательным, – знал бы он, к каким она прибегала боязливым ухищрениям, чтобы, упаси бог, не оказаться с ним tête-à-tête. Бедняжка Шарлотта вряд ли могла бы объяснить, чем это вызвано, не погрешив против себя или своего кузена; единственное, что она могла бы сказать – вернее, чего она в жизни бы не сказала, – что в таком слишком уж мужском обществе ей не по себе. Поэтому она не испытала успокоения, когда Феликс, сияя восторгом, еще больше подчеркивавшим смысл его слов, начал:

– Моя дорогая кузина, какое счастье, что я застал вас одну.

– Я очень часто сижу одна, – заметила Шарлотта и тут же добавила: – Но я не чувствую себя от этого одинокой.

– Такая умная женщина, как вы, не может чувствовать себя одинокой, – сказал Феликс, – ведь с ней всегда ее верный друг, ее прекрасная работа. – И он бросил взгляд на большую комнатную туфлю.

– Я люблю работать, – сказала Шарлотта просто.

– И я тоже, – заявил ее собеседник. – Правда, я люблю и побездельничать, но к вам я пришел не от безделья. Мне надо сказать вам одну важную вещь.

– Ну конечно, – пробормотала Шарлотта, – если вам надо…

– Моя дорогая кузина, – сказал Феликс. – Я не собираюсь говорить ничего такого, что не предназначено для ушей молодой леди. По крайней мере, так мне кажется. Впрочем, voyons [63], предоставляю судить об этом вам. Я без памяти влюблен.

– Но Феликс… – начала Шарлотта Уэнтуорт очень сдержанно. Однако именно ее сдержанность и не позволила ей докончить фразу.

– Я влюблен в вашу сестру, влюблен без памяти, Шарлотта, без памяти! – продолжал молодой человек. Шарлотта опустила на колени вышивание и, положив поверх него свои сжатые руки, сидела, не поднимая глаз. – Одним словом, моя дорогая кузина, я влюблен, – сказал Феликс. – И я хочу, чтобы вы мне помогли.

– Помогла вам? – спросила дрожащим голосом Шарлотта.

– Я не имею в виду вашу сестру, с ней мы прекрасно друг друга понимаем; о, какой у нее дар понимания! Я имею в виду вашего отца и вообще всех, в том числе и мистера Брэнда.