Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

Неделю спустя Оуэн Герет приехал известить матушку о том, что у них с Моной Бригсток все решено; но Фледе это известие не принесло радости, особенно когда она представила себе, каково должно быть его изумление оттого, что она все еще пребывает под крышей их дома. После той ужасной утренней сцены ее положение сделалось нестерпимо ложным: за первой сценой, едва Фледа, проводив гостей, осталась наедине со своей экстравагантной приятельницей, последовала еще одна, учиненная на сей раз уже самой Фледой. Она объявила миссис Герет, что немедленно покидает дом: дальнейшее пребывание стало совершенно невозможным после того, как ее – тут же, при ней – неприкрыто предложили Оуэну в качестве желательной для матери претендентки на руку сына. Иначе он не мог расценить весь этот неприличный спектакль, в котором ей отвели неблаговидную роль торжествующей соперницы. Но тогда, после первой, утренней, сцены, не чая поскорей покинуть комнату, Фледа выбежала в сад в полнейшем смятении и столкнулась там с Моной. Совершив бесцельный круг по саду, девушки мало-помалу разговорились, сперва как бы нехотя и натянуто, из-за плохо скрываемого Моной подозрения, что Фледу выслали за ней шпионить, поскольку миссис Герет постоянно шпионит за ней, пытаясь выведать ее сокровенные мысли и мнения. Фледе хватило дальновидности, чтобы внушить Моне, будто она, Фледа, почитает эти ее мысли и мнения заповедной и чуть ли не страшной тайной; результат превзошел все ожидания – уже через пять минут юная леди из Уотербата ни с того ни с сего вдруг высказала свою чудную фантазию: «Почему здесь до сих пор нет зимнего сада? Если только у меня будет свой дом, непременно устрою зимний сад!» Фледа, внутренне содрогаясь, мысленно увидела перед собой воплощение ее мечты – кругом стекло и трубы и стальные опоры, а внутри неопрятные растения и плетеные банкетки; уродливый сверкающий нарост на прекрасном челе Пойнтона. Она тотчас припомнила оранжерею в Уотербате, где тогда промерзла до костей в обществе чучела какаду, укрепленного на ветке тропического дерева, и недействующего фонтана из ракушек, облепивших какую-то застывшую массу. Она поинтересовалась у Моны, имеет ли она в виду создать нечто наподобие их уотербатской оранжереи, на что Мона ответила: «Нет, что вы, у меня все будет шикарнее, в Уотербате зимний сад так и не построили». Только Фледа успела подумать, уж не хочет ли она этим сказать, что таковое упущение – единственное, чего не хватает Уотербату для полного великолепия, как Мона добавила: «Зато у нас есть бильярдная – что есть, то есть!» В Пойнтоне бильярдной не было, но будет, вне всяких сомнений, вся увешанная карикатурными портретами знаменитостей, вырезанными из «светской хроники» и вставленными в готовые рамки из «универсального магазина».

Когда девушки вернулись в дом к завтраку, Фледа тотчас увидала, что у Оуэна с матерью состоялось дополнительное, и весьма бурное, выяснение отношений; и она побледнела, пытаясь отгадать, до какой крайности, используя Фледу в своих интересах так, как подсказывал ей случай, дошла миссис Герет. Уж не принялась ли она в еще более определенных выражениях навязывать Оуэну свою фаворитку после того, как та, не владея собой, поспешно ретировалась? С миссис Герет сталось бы сказать ему без обиняков: «Согласишься взять в жены ее — я съеду отсюда без единого звука. Но если ты возьмешь в жены другую – любую, в ком я не уверена, как в ней, – да поможет мне Бог, я буду стоять насмерть!» Завтрак в то утро в Пойнтоне проходил в небывалом молчании, несмотря на восторженные возгласы миссис Бригсток, раздававшиеся всякий раз, когда она переворачивала тарелку (чтобы посмотреть на клеймо) или с видом знатока, но все же внушая кое-кому этим беспокойство, постукивала своими крупными костяшками по фарфору. Кому-то нужно было на ее возгласы откликаться, и эта обязанность по молчаливому уговору досталась Фледе, которая, с притворной готовностью давая необходимые пояснения, сама терзалась мыслью, что́ Оуэн думает о ней – до какой бестактности нужно дойти, чтобы после того, как ее беспардонно вешали ему на шею, демонстрировать свой хваленый художественный вкус в подтверждение высокого мнения о ней его матушки! Но уж теперь-то, во всяком случае, судьба решена: покинув дом, Оуэн первым делом поведает Моне о несусветном поведении своей матери, и если до сих пор требовалось еще что-то, чтобы Мона наконец, выражаясь его языком, «клюнула», то лучшего козыря нечего было и желать. Миссис Герет сама обо всем позаботилась – позаботилась еще и тем, как она напоследок, уже стоя на пороге, сказала младшей из откланивающихся гостей с иронией, ядовитое жало которой спрятано было только в смысле, но никак не в тоне: «Мы ведь с вами по-настоящему так и не поговорили, не странно ли? Вам, верно, кажется, что я вами пренебрегла, и вы даже можете затаить на меня обиду. Не стоит, уверяю вас, всему виной простая случайность, а если вам желательно что-то узнать, я к вашим услугам. Так что если бы вы вдруг снова к нам пожаловали (только этого не случится, нет, не случится – сердцем чувствую), я предоставила бы вам сколько угодно мучить меня расспросами. Откровенно говоря, я бы сама первая настаивала на том, чтобы просветить вас по части некоторых вещей; я просто не позволила бы вам и дальше оставаться в неведении. Да-да, вы меня вывели бы на чистую воду, а я вас, не сомневайтесь, милочка! Нам пришлось бы присмотреться друг к другу внимательнее, и вы увидели бы меня такой, какая я на самом деле. Я ведь далеко не такое рассеянное, мечтательное, покладистое создание, каким, полагаю, вы меня вообразили. Впрочем, коли вы сюда не пожалуете, значит не пожалуете; n’en parlons plus [98]. Здесь и правда все устроено по-дурацки – после того, к чему вы привыкли. Что ж, все живут как умеют, верно? И ради бога, пусть ваша матушка не оставляет здесь свою драгоценную книжицу, женский журнал, с образцами – как бишь это называется? – покрышек от грязи. Ловите!»

Миссис Герет, стоя на ступеньке, швырнула журнал в воздух даже выше, чем требовалось, – швырнула в сторону экипажа, в который как раз собирались погрузиться отъезжающие. Мона машинально, повинуясь привычке, выработанной в ней спортивными упражнениями, метнулась наперехват, слегка подпрыгнув и выставив длинную руку, и на лету поймала пущенный снаряд – с такой же легкостью, с какой отбила бы ракеткой теннисный мяч. «Браво!» – крикнул Оуэн, так искренне радуясь за нее, что многозначительные речи его матушки остались практически без внимания. И под аккомпанемент гомерического хохота, как позже выразилась миссис Герет, экипаж покатил прочь; но смех еще не успел стихнуть, как Фледа Ветч, с побелевшим, страшным лицом, обрушилась на владелицу Пойнтона: «Как вы могли? Боже правый, как вы могли?!» Полнейшее непонимание, написанное на лице старшей дамы, было не иначе как признаком спокойной совести, и, пока ее не просветили, ей даже в голову не могло прийти, что, собственно, имеет в виду Фледа, говоря о надругательстве над чувствами и приличиями: из этого наша юная леди вынесла горькое, даже пугающее впечатление, что та роль, которая ей предназначена в этом доме, сводится всего-навсего к роли, так сказать, полезного элемента в общей комбинации. Миссис Герет не скупилась на извинения, но главным образом недоумевала – недоумевала, почему Фледу так задевает, что ее привели Оуэну как пример подходящей для него жены. В чем дело, скажите на милость, если она и правда подходит по всем статьям? Миссис Герет согласилась (так и быть) после соответствующих разъяснений, что теперь и сама понимает, каково было Фледе сознавать, что ее, как она выразилась, положили к его ногам; однако девушка быстро смекнула, что это согласие было дано исключительно для ее удовольствия и что миссис Герет втайне удивляется, отчего она не хочет с радостью принести себя в жертву идеалу высшего порядка, тогда как сама миссис Герет с радостью готова ею пожертвовать. Она, миссис Герет, необыкновенно к ней привязалась, но толчком к этому послужила та привязанность – к Пойнтону, разумеется, – которую испытывает сама Фледа. Так неужели привязанность Фледы в конечном счете не так уж велика? Фледа, положа руку на сердце, могла присягнуть, что да, и впрямь велика, если ради этой привязанности она в состоянии простить причиненные ей страдания и – после упреков и слез, клятв и поцелуев, после того как ей открылось, что ее ценят единственно как жрицу алтаря, – принять позор вместе с бальзамом, согласиться не уезжать, обрести прибежище в слабом утешении, что теперь ей, по крайней мере, известна вся правда. Правда же состояла попросту в том, что мораль миссис Герет была «односторонней» и что ее всепоглощающая страсть в известном смысле лишала ее человеколюбия. На другой день, когда всплеск эмоций несколько спал, она сказала вкрадчиво своей юной приятельнице: