Генри Джеймс - Европейцы (сборник)

– Разумеется, я не стану упоминать Мону, – сказала Фледа, – в этом нет ни малейшей надобности. Вам самому нанесен ощутимый урон, и ваши требования вполне этим оправданы.

– Вы даже не представляете, как важно для меня, что вы на моей стороне! – воскликнул Оуэн.

– До этой минуты, – сказала Фледа после небольшой паузы, – ваша матушка нисколько не сомневалась, что я на ее стороне.

– Тогда ей, конечно, не понравится, что вы переметнулись.

– Да уж не понравится, можете быть уверены.

– Хотите сказать, вам теперь придется постоянно быть с ней на ножах?

– Я не очень понимаю, что вы подразумеваете под «быть на ножах». Нам, естественно, многое придется обсудить – если она вообще согласится все это обсуждать. Вот почему вам совершенно необходимо дать ей дня два или три, не меньше.

– Вы, как я вижу, допускаете, что она может и отказаться обсуждать все это, – сказал Оуэн.

– Я просто стараюсь приготовиться к худшему. Не забывайте, что отступать с завоеванных позиций, публично отказаться от того, на что она публично заявила права, будет жесточайшим ударом по ее гордости.

Оуэн задумался над ее словами; лицо его словно расплылось, хотя он не улыбался.

– Она ведь невероятно гордая, а? – Видимо, раньше эта мысль ему в голову не приходила.

– Вам лучше знать, – сказала Фледа, великодушно уступая ему первенство.

– Да я вполовину не знаю того, что знаете вы! Был бы я такой же умный, мне еще можно было бы надеяться с ней совладать. – Оуэн замялся, но потом все-таки сказал: – Честно говоря, я не совсем понимаю, что можете даже вы сделать.

– Я и сама пока не понимаю. Буду думать – буду молиться! – с улыбкой произнесла Фледа. – Могу только обещать вам, что я попытаюсь. Я хочу попытаться – хочу вам помочь. – Он стоял и смотрел на нее так долго, что она добавила с нарочитой отчетливостью: – Поэтому оставьте меня, прошу вас, наедине с нею. Отправляйтесь назад, немедленно.

– Назад в гостиницу?

– Да нет же, назад к себе, в город. Завтра я вам напишу.

Он как во сне повернулся взять шляпу.

– Есть, конечно, слабый шанс, что она испугается.

– Испугается, если я вас правильно поняла, что вы станете преследовать ее в судебном порядке.

– У меня исключительно выигрышное дело – я могу призвать ее к ответу по закону. Бригстоки говорят, это элементарное воровство.

– Могу себе представить, что говорят Бригстоки! – позволила себе заметить Фледа без всякой почтительности.

– Не их ума это дело, правда? – неожиданно подхватил Оуэн.

Фледа уже и прежде отмечала, что для неисправимого тугодума у него необычайно развита способность мгновенно подхватывать новую мысль. Она не скрыла, что ее это позабавило.

– У них гораздо больше оснований считать, что это тем более не моего ума дело.

– Ну не знаю, вы ведь ее не называете по-всякому.

Фледа не стала спрашивать, поступает ли подобным образом Мона; после такой догадки нужно было обладать Флединым благородством, чтобы почти тут же воскликнуть:

– Вы еще не знаете, как я ее назову, если она будет упорствовать!

Оуэн бросил на нее взгляд исподлобья; потом сдул пылинку со шляпы.

– Но что, если вы и вправду с ней поцапаетесь?

Он так долго молчал, что Фледа сказала:

– Я не вполне понимаю ваше «поцапаетесь».

– Ну а вдруг она сама вас как-то обидно назовет?

– Не думаю.

– Я хочу сказать, если она рассердится на вас за то, что вы меня поддерживаете, – как вы поступите? Ей ведь это не может понравиться, сами понимаете.

– Ей это может не нравиться сколько угодно, однако нельзя знать заранее, как все повернется. Там будет видно. Обо мне не беспокойтесь.

Она говорила решительно, и все же Оуэна это не убедило.

– Вы не уедете, надеюсь?

– Уеду?

– Если она на вас разозлится.

Фледа прошла к двери и отворила ее.

– Я не готова дать ответ. Вам нужно набраться терпения, а там поглядим.

– Да, нужно, конечно, – сказал Оуэн, – конечно, да, да. – Но открытая настежь дверь подвигла его лишь на то, чтобы сказать ей: – Вам угодно, чтобы я ушел, и я ухожу, через минуту. Только прошу вас, прежде ответьте мне на один вопрос. Если вы все-таки оставите мою матушку, куда вы направитесь?

Фледа снова улыбнулась:

– Не имею ни малейшего понятия.

– Полагаю, вернетесь в Лондон?

– Ни малейшего понятия, – повторила Фледа.

– У вас ведь нет какого-то… э-э… постоянного адреса, ведь нет? – не отставал от нее молодой человек. Как видно, едва закрыв рот, он спохватился; она догадалась, что он поймал себя на том, что, сам того не желая, слишком неприкрыто привлек внимание к тому обстоятельству, что у нее, если говорить напрямик, попросту нет своего дома. Он только хотел дать понять, из лучших побуждений, что сознает, на какую жертву она себя обрекает, в случае если рассорится с его матерью; но способа затронуть такой предмет деликатно вовсе не существует. В таких случаях напрямик лучше не говорить.

Фледа, и без того уже на пределе, не желала касаться больной темы и никак ему не ответила.

– Я не оставлю вашу матушку, – сказала она. – Я сумею на нее воздействовать, сумею ее убедить, окончательно и бесповоротно.

– Сумеете, не сомневаюсь, если посмотрите на нее таким вот взглядом!

От нервного накала ее бледное милое личико, казалось, излучало сияние – сияние, которым она поначалу просто озаряла Оуэна, но которое теперь ясно отражалось и на его лице.

– Я заставлю ее понять – заставлю понять!

Она звенела, как серебряный колокольчик. В тот момент ею овладела безусловная вера в то, что она своего добьется, но это ощущение преобразовалось во что-то иное, когда, в следующее мгновение, она заметила, что Оуэн, быстро вклинившись между ней и отворенной ею дверью, резко эту дверь захлопнул, можно сказать, перед ее носом. Он проделал это так, что она не успела и пальцем шевельнуть, чтобы ему помешать, и теперь он стоял перед ней, держа руку на дверной шишковатой ручке, и странно улыбался. Яснее слов ей все сказали эти нескольких секунд безмолвия.

– Когда я ввязывался в эту историю, я вас не знал, а теперь, когда я вас знаю, как мне объяснить вам, что стало по-другому? И она теперь такая другая, такая безобразная и вульгарная в свете наших семейных дрязг. А таких, как вы, я еще не встречал. С вами все иначе, все совсем по-новому. Послушайте же меня – неужели ничего нельзя предпринять?

Именно этим и был напоен воздух в незабвенные кенсингтонские мгновения, не хватало только слов, чтобы превратить это во что-то свершившееся. Тем больше оснований было для воспаленного девичьего сознания не разрешать слов; единственной ее мыслью было не слышать, оставить все несвершившимся. Она во что бы то ни стало должна была этому воспрепятствовать, даже если пришлось бы вести себя чудовищно.