Джим Дэвис - Теория притягательности

Можно ли сказать, что труды Иммануила Канта исследованы и проанализированы до конца? Философ, которому я задал этот вопрос, только посмеялся. Труды Канта, славящиеся тем, что чрезвычайно трудны для понимания, представляют собой бездонный кладезь всевозможных интерпретаций. Это меня поразило, потому что о великих произведениях искусства говорят то же: чем дольше эксперты изучают некоторые картины, тем больше открытий совершают. Это указывает на то, что непонятное наукообразное письмо само по себе является формой искусства (или напоминает таковое) и сродни скорее поэзии, чем истинно научной литературе. Чтобы в этом разобраться, нам надо понять, какую роль в нашей любви к поэзии играет стремление к оправданию интеллектуальных усилий.

В юности я не питал большой любви к поэзии. Но, поступив в Карлтонский университет, записался в литературный кружок, собиравшийся вечерами по понедельникам.

Мы читали свои произведения вслух и обменивались мнениями. Я писал короткие рассказы, но большинство в кружке составляли поэты. И над их стихами мне пришлось немало поломать голову.

И произошло чудо. Мне стали нравиться стихи. Только потрудившись над осознанием их смысла, я понял, что же в них особенного. И по сей день моими самыми любимыми остаются стихи, написанные студентами Карлтонского университета, потому что только над ними я по-настоящему задумался.

Эту идею можно проверить. Если мы любим отыскивать в стихах смысл, тогда нам должно больше нравиться воспринимать их зрительно, а не на слух. Я готов утверждать, что если людям нравится слушать стихи, то их привлекает не глубинный смысл произведения, а такие его характеристики, как размер, рифма и буквальный смысл слов.

Аналог этого эффекта можно найти в сфере искусственного интеллекта, а конкретнее в сфере разработки компьютерных программ, способных создавать литературные произведения и произведения искусства. В этой области было сделано важное открытие: чем больше труда приходится приложить зрителям, чтобы по достоинству оценить произведения определенного жанра, тем легче искусственному интеллекту работать в этом жанре, создавая вещи, которые понравятся людям. Например, компьютерные программы способны составлять интересные хоку, но они все еще не способны сочинять интересные романы или хотя бы романы, имеющие хоть какой-то смысл.

Поэзию можно считать противоположностью ясному письму. Есть поэтические школы, приверженцы которых намеренно используют туманные, непонятные речевые образы. Исследования показывают, что одно и то же стихотворение может иметь множество совершенно разных истолкований, которые зачастую базируются на индивидуальных ассоциациях между словами и личными переживаниями. Однако, в отличие от аналитической философии, в поэзии это приветствуется. Ведь мы ценим поэзию, в частности, потому, что хотим оправдать приложенные интеллектуальные усилия.

Самое поразительное – то, насколько схожа наша оценка поэзии с истолкованием религиозных текстов и мифов.

Во многих религиях люди с младых ногтей приучаются слушать проповеди и выполнять обряды. Как пишет Харви Уайтхауз, «осознание того, что ты столько лет носил эту ношу, выполняя все обряды и соблюдая строгую дисциплину, вызывает нежелание отречься от всего этого или терпимо относиться к тем, кто отрекается». Мы продолжаем по инерции верить в то, чему посвятили столько времени и сил; это оправдание усилий в чистом виде.

Но оправдание интеллектуальных усилий тоже помогает объяснить – хотя бы отчасти – такую притягательность религий.

Кто-то возразит, что религиозные тексты следует понимать метафорически, а не буквально. Как пишет мифолог Джозеф Кэмпбелл, читать мифы (религиозные или иные) как прозу, а не как поэзию – большая ошибка.

Метафоры могут нести в себе колоссальную смысловую нагрузку. Например, Макбет называет жизнь «короткой свечой». Метафоры позволяют нам несколькими словами сказать о многом.

Схожим образом можно взглянуть и на религиозные писания. В них есть и буквальный смысл, и метафорический, и в обоих сокрыта истина. Как следует интерпретировать рай: как определенное место или как состояние бытия, которого можно достичь, творя добро на протяжении всей жизни? При буквальной интерпретации текстов – к чему стремятся некоторые фундаменталисты – не нужно вчитываться в текст так тщательно, как при метафорическом подходе. В этом смысле оправдание интеллектуальных усилий должно оказывать более сильное воздействие на метафорическое толкование, нежели на буквальное.

Не будем забывать, что людям лучше запоминаются те идеи, к которым они пришли сами. Когда человек воспринимает какую-то идею, она ассоциируется с другими вещами в памяти и с тем контекстом, в котором она была услышана или прочитана. Эти ассоциации помогают нам извлечь идею из хранилища памяти в будущем. Например, если зеленая собака говорит вам о том, что мороженое отравлено, это поможет вам вспоминать о том, что мороженое отравлено, каждый раз, когда вы думаете о зеленой собаке. Чем больше ассоциаций имеет идея, тем легче она вспоминается, потому что существует больше вариантов ее извлечения. Один из способов создать как можно больше ассоциаций – всестороннее исследование идеи. Вы думаете о ней, о том, как она связана с вашей жизнью и с другими идеями, и тем самым создаете множество связей. И если идея родилась в вашей голове, у нее наверняка больше ассоциаций, чем если ее просто сообщили вам как данность.

Хорошо, самостоятельно генерируемые идеи лучше запоминаются. Но с какой стати мы должны больше доверять таким идеям или выше их ценить? Чтобы это объяснить, надо вернуться к эвристике доступности, обсуждавшейся в главе 3, посвященной паттернам: чем легче идея запоминается, тем более вероятной и общепринятой мы ее считаем. Таким образом, идея, которая лучше запоминается, воспринимается нами (на бессознательном уровне) как истинная.

Неконгруэнтность способствует притягательности религий не только благодаря механизму оправдания интеллектуальных усилий. Философ Дэвид Юм в главе «О чудесах» своего «Трактата о человеческой природе» пишет, что нам свойственно верить в чудеса в силу их удивительной природы. Невероятные вещи порождают в нашей душе приятные чувства удивления и благоговения, и ассоциирование этих ощущений с чудесными объяснениями побуждает нас поверить в последние. Само удивительное событие, неконгруэнтность, побуждает нас искать сверхъестественный смысл.

Если ваша система убеждений содержит положения, которые могут быть опровергнуты, тогда высока вероятность того, что они и будут опровергнуты. Предположим, ваша религия утверждает, что есть боги, живущие в облаках, – в самом буквальном смысле. Из этого утверждения следует, что если вы взлетите выше облаков, то обнаружите богов в видимой, материальной форме. Но как только люди поднимаются на самолетах в небо и не обнаруживают за облаками богов, это утверждение, а вместе с ним и вся религия, утрачивает доверие.