Виктор Коноваленко - Третий период

В чем же дело? Почему он, и только он, вот уже много сезонов подряд единогласно признается всеми журналистскими и хоккейными авторитетами лучшим вратарем страны?

Видно, не всегда все знает статистика. Когда речь идет об игре Коноваленко, статистика нам не помощница. Потому что его игру надо видеть. А читать о ней и высчитывать на электронных счетных машинках эффективность его игры – бесполезное занятие: ничего не узнаешь. Вот если бы велась такая статистика: сколько шайб, брошенных в его ворота, не пропустил он, тогда другой разговор.

Его спросили: "Много раз вам бросают за игру?" "Не считал, – говорит, – некогда считать. Но раз семьдесят в хорошей игре, наверное, бросают".

Тут подсчеты просты: раз семьдесят – значит, каждую минуту больше чем по шайбе...

Он, если вы обратили внимание, лучше, сильнее играет против сильных команд и наоборот – слабее против слабых. Спрашивают его: почему так? А я, говорит, не люблю против слабых команд играть, вот и не получается. А против сильных люблю, потому что провериться можно.

Бывает, что в отчетах пишут: "Если за первые две пропущенные шайбы Коноваленко винить нельзя, то третью он должен был брать".

А Коноваленко смеется: "Все должен брать. Неберущихся шайб не бывает. Не взял – значит, ошибся. Только об этом писать не надо. У меня и без вас прокуроров хватает".

Как-то я ему рассказал, что однажды болельщики-физики после матча подсчитали: будто бы даже теоретически он какую-то шайбу взять не мог, а взял. Они – физики – брали расстояние, скорость, что-то множили, высчитывали, и получалось, что мысль не могла успеть за шайбой. Но каким-то чудом успела.

Коноваленко сказал: "Бывает это. Сам не пойму, как взял. Это иногда бывает. А у профессионалов это не иногда, а всегда бывает".

Он без всякого пижонства и кокетства (это всё качества, которые к нему вообще никакого отношения не имеют) признался, что больше тройки сам себе ни за одну игру не поставил.

Неудовлетворенность – чувство, присущее только большому мастеру в любом деле, в хоккее тоже. Неудовлетворенность – еще и стимул для прогресса в своем деле. На мой взгляд, Коноваленко год от года играет все лучше, и если по его мерке судить – всё меньше ошибается. И тут парадокс: каждая его ошибка с годами все прибавляет и прибавляет в удельном, так сказать, весе.

Вратарю ничего не прощается. Чем лучше вратарь, тем строже о нем судят.

Я долго допытывался у Виктора: в чем же все-таки он видит прелесть вратарской жизни?

– А в том и прелесть, – сказал Коноваленко, – что трудная это жизнь.

...Люблю смотреть на Виктора Коноваленко, когда он в середине третьего периода вразвалочку, не торопясь, как бы размышляя о чем-то своем, едет от ворот до ворот. Вот доехал, по-хозяйски посмотрел, что тут и как, примерился, расчистил клюшкой снег в своих крохотных вратарских владениях, и все: и нет уже больше на льду усталого квадратного человека – есть хоккейный вратарь, которому еще десять минут не будет ни секунды покоя. У всех еще будут минуты отдыха, только у него одного их не будет, потому что он – часовой.

На посту у него всякое случается: хорошо сыграет, вроде бы так и надо; если уж только очень хорошо сыграет, то похлопают ему на трибунах. А вот если ошибется – освищут. Нападающий не забьет – трибуны горестно вздохнут, но простят. А вратарю ошибок не прощают – права ошибаться ему не дано.

Но подождем пока говорить об игре вратаря. Посмотрите еще раз, как он едет от ворот до ворот во время короткого хоккейного перекура в третьем периоде. Лица его не видно – оно скрыто под маской. Но мне почему-то всегда кажется, что он устало закрыл глаза и пот ручьями бежит по его исполосованному шрамами лицу, а ему даже смахнуть пот и то нельзя. Я видел однажды, как после матча Коноваленко сорвал с себя маску и выплеснул из нее пот, как воду из недопитой кружки. Никогда я не видел, чтобы так выплескивали пот – как воду...

Знаете, на кого он похож во время этой короткой передышки в третьем периоде? На старого мастерового человека, который решил в конце смены устроить себе небольшой перекур и идет сейчас от станка в курилку. Идет медленно, не смотрит по сторонам, и никто в эти минуты не смеет приставать к нему с вопросами – старый мастер ушел, как говорится, в себя, он думает о чем-то, и нельзя ему мешать

Не знаю, откуда у меня эти ассоциации, но всегда, когда вижу Коноваленко, шагающего от ворот до ворот, думаю о нем как о самом главном человеке в хоккейной бригаде. Может, потому, что очень уж он похож на немногословных, знающих себе цену старых мастеровых. Впрочем, почему похож – он и есть тот самый мастеровой человек, разве только что не старый.

Простить себе не могу, что не сумел понять Коноваленко за те многие годы, которые мы с ним знакомы. Теперь-то вспоминаю, как тогдашний тренер "Торпедо" Дмитрий Николаевич Богинов говорил мне: "Самый интересный и самый сложный человек в команде – Коноваленко". Но тогда я думал, что Богинов просто голову мне морочит. Знал, что у Коноваленко на все один ответ: "нормально", что говорить с ним скучно и лучше не начинать: все равно ничего от него не узнаешь и не добьешься. Да только не обращал я тогда внимания на то, как он говорит это свое "нормально". Теперь знаю: с хитрецой говорит, а сам внимательно изучает собеседника – ну, мол, что еще спросишь? Не формальный ли у тебя интерес?

Я его сравнивал со старым мастером. А главный закон старых мастеровых – дело свое знать назубок и самому своим умом до всего дойти.

Вот он такой. Своим умом до всего дойти любит. Его за эту несовременную позицию и ругали не раз. Но упрямый как черт, и трудно его переделать. Он послушает, помолчит – вроде бы и согласился. Ан нет – все равно по-своему сделает.

Он и страдал за это свое упрямство и непослушание. Осенью 66-го года, например. Вконец он тогда рассорился со своим торпедовским тренером Виталием Костаревым. Тот ему велел ОФП заниматься – бегать, прыгать и т.д. А Коноваленко ни в какую. Вот на льду он согласен тренироваться хоть сутками, а это самое ОФП ему, изволите видеть, ни к чему. Всем к чему, а ему нет. Сам, говорит, знаю, что делать.

Поди разберись, кто тут прав, кто виноват – тренер или Коноваленко?

Словом, дело дошло до того, что вообще хотел было бросить Коноваленко хоккей, потому что за эту его строптивость Виктора не взяли тогда на первые матчи сборной, когда та играла с Чехословакией и Швецией в Москве. Сделано это было, как мне кажется, с педагогическими целями. Просто горьковский тренер сказал Чернышеву и Тарасову, что зазнался, мол, Коноваленко и не мешает его поостудить.

Мы с Виктором потом долго говорили на эту тему. Со всем он соглашался, но только не с тем, что зазнался. Никогда, говорит, я не зазнавался и не буду. Но ты, говорит, рассуди, кому нужна моя форма, мне или тренеру? Кто лучше знает, как мне в форму войти и когда, – я или он?