Дмитрий Стародубцев - Семь колодцев

Двери обивать больше не хотелось. Во-первых, рабочего, который поставлял мне дерматин, арестовали (слава богу, что он ничего обо мне не знал). Во-вторых, имея на руках начальный капитал, я больше не хотел заниматься мелочевкой, тем более вкалывать круглые сутки, как последний батрак.

Натянув новенькие джинсы-варенки, которые купил за двести пятьдесят рублей у знакомого барыги, я, едва ли не впервые в жизни, направился в «Долину», завшивелый полукриминальный ресторан недалеко от моего дома. Должен был еще подъехать Вовочка и несколько моих друзей, которых я собирался крепко угостить…

Напились мы тогда здорово. В приступе щедрости я засовывал в лифчик симпатичной официантке однодолларовые банкноты, от чего она, с одной стороны, ужасно смущалась, но, с другой — все время старалась держаться поблизости. Потом приперлась какая-то банда, и была драка — событие совершенно рядовое для тех лет, — из которой я, как обычно, вышел, словно сухим из воды. Спасибо Вовочке. Но дело не в этом…

В ожидании товарищей я занял свободный столик, заказал водки, всяких закусок и разговорился с парнем, который угощал шампанским худую плоскую стеснительную девушку с болезненными чертами лица.

— Почем джинсы оторвал? — спросил он меня. Я сказал.

— О, брат, да тебя кинули!

— Почему?!

— Такие джинсы стоят не больше полтинника. А сварить ты бы смог их и сам. Дело-то плевое. Получается, что ты переплатил почти двести рублей…

И парень подробно объяснил мне, как в домашних условиях «варить» джинсы, чтобы получить модные белесые потертости…

— Неужели все так просто?

— А ты как думал?..

Прошел месяц. У меня дома развернулось целое производство джинсовых брюк. Очень сложно было добиться настоящего «импортного» качества, но я старался изо всех сил. Мне помогали несколько моих трудолюбивых помощников. Раз в неделю приезжали два мрачных кавказца и по оптовой цене забирали весь товар.

Еще через месяц я уже хозяйничал в прачечной, которую арендовал для собственных нужд. Оформился при каком-то молодежном центре. Ушлые ребята — «афганцы» — привозили самодельные джинсы с пришитыми заграничными лейблами мешками. Я их загружал в мощные и вместительные агрегаты прачечной и «стирал». Через несколько дней ребята возвращались и закидывали мешки с подготовленным товаром в багажники своих «жигулят», честно платя за каждое изделие по пятьдесят рублей. Они говорили, что я «варю» джинсы лучше всех в Москве. Я возгордился.

А тут в стране как раз начался бум этой «варенки». Все до единого хотели ходить в псевдопотертых джинсах и готовы были отдать за них любые деньги.

Я богател на глазах. Купил дубленку, видеомагнитофон, импортный телевизор, а вскоре в комиссионном магазине приобрел свою давнишнюю мечту — легковой автомобиль.

«Афганцы» — справные парни в «протертых» джинсовых костюмах — наведывались почти ежедневно. Вскоре главный из них — Игорек, — энергичный парнишка-каратист с лучистой обезоруживающей улыбкой, предложил мне работать на него или, по крайней мере, серьезно снизить цену.

Я отказался.

— Смотри, как бы не пришлось пожалеть! — полушутя предупредил Игорек, солнечно улыбаясь.

— Пути Господни неисповедимы, — философски отвечал я, закрывая за ним тяжелую железную дверь.

«Афганцы» перестали со мной работать, а вскоре объявились их главные конкуренты — «студенты» и предложили мне весьма выгодную сделку…

Я нанял человек десять. Вкалывали они посменно круглые сутки и получали по пятьдесят рублей в день. О вредных парах никто и не думал — я платил сумасшедшие деньги.

В то время полгорода было завалено именно моей продукцией.

Об «афганцах» я и забыл…

Когда мною было изготовлено свыше тридцати тысяч джинсовых брюк, кто-то ночью поджег прачечную. Сгорело товара на триста тысяч рублей и все дефицитные химикаты. Хорошо еще, что рабочие успели разбежаться.

В пять утра я стоял посреди пепелища, вдыхая нестерпимую аммиачную вонь, и задумчиво ковырял ботинком в куче пепла…

На следующий день у моего подъезда меня поджидали двое. Агрессии в их высоких крепких фигурах было хоть отбавляй. Я узнал «афганцев».

— Игорек просил напомнить, что ты ему должен сто тысяч деревянных. Ему, конечно, жалко, что у тебя все так случилось. Но сам понимаешь, кого ебет чужое горе? Он дает тебе два дня, чтобы ты полностью рассчитался. Ну, максимум неделю, с учетом твоих неприятностей…

Я не знал, что и сказать. Невиданная наглость!

— Я ничего Игорьку не должен! С чего он взял?

— Он тебе переплатил. Вы договорились по тридцать за одни джинсы, а он рассчитывался по пятьдесят. Теперь он хочет, чтобы ты вернул ему разницу.

— Мы не договаривались по тридцать. Он только предложил, да и то — потом, но я сразу отказался. Цапля свидетель!

— Знаешь, это уже не наши проблемы. Иди и сам с Игорьком разговаривай…

Ребята держали руки в карманах, будто готовились в любую секунду извлечь неведомое мне оружие, и глядели во все стороны. Я заметил черную «шестерку» с тонированными стеклами и заляпанными номерами, которая поджидала их на углу дома.

— Это уже рэкет!

— Понимай, как знаешь. Нам-то что? Главное деньги отслюнявь!

— У меня нет ничего, все сгорело! Я еще «студентам» триста штук должен остался…

— Сказки не рассказывай! По нашим подсчетам, ты заработал около миллиона.

Я нервно рассмеялся.

— Ну, пусть не миллион, — согласился мой собеседник, — с учетом «студентов» и всяких издержек, половину от этого. Пятьсот тысяч. Так почему бы тебе не поделиться с нами? По-братски! Ведь мы были твоими друзьями, помогли тебе организовать дело, достали химикаты?

Я все понял.

— Ладно, я подумаю…

— Подумай, но только очень крепко…

И парень, не привлекая внимания, показал мне то, что лежало у него в кармане. Это был пистолет…

Я ругаюсь матом. Часто.

Про себя и вслух.

Иногда, в сильном эмоциональном порыве, я думаю матом, плотно пересыпая отрезки мыслей почти хрестоматийным набором нецензурщины.

Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать.

Я родился в своей стране, которая без мата не ступила ни одного шага, я люблю ее и собираюсь здесь умереть.

Я впитал в себя с молоком матери все хорошее и все плохое, что присуще моему отечеству.

Нашему великому народу.

Потом я понял… даже не понял, а почувствовал, что к месту вставленное матерное слово как никогда усиливает мысль, которую ты высказываешь людям, придает ей необходимую эмоциональную окраску, делает ее насыщеннее, ядренее.

Нецензурное слово, особенно три-четыре самых распространенных, напоминают знаки препинания.

И не просто знаки препинания, а знаки, усиленные особым акцентом, знаки, отображающие длину необходимой паузы — как в нотной грамоте, — знаки, абсолютно точно регулирующие эмоциональную нагрузку.