Евгений Шестаков - Номерные сказки

— Не знаю, как вам, а мне он, пожалуй, и показался... — молвила царица, потребив немного из ковшичка. — Господин посол сказывал, что и происхождения он хорошего. Не от диких европских варваров род ведет, а от древлеримского корню. Что-то там его высокородие то ли про Спартака, то ли про Ювентуса сказывал... Во всяком разе, порода у его наглядно видна. А от хорошей породы и приплод будет в заводе путный.

Ее величество употребила животноводческие термины совсем не потому, что хотела обидеть дочь, а лишь вследствии того, что привыкла оными изъясняться. Скотный двор, который патронировала она лично, по разнообразию своему был на зависть многим зоопаркам. Самым крупным достижением царицы как селекционера был на данный момент чешуйчатый овцемул, который с большим трудом появился после многократных попыток скрещивания синайского волхводава с сицилийским конебыком.

— Не знаю, матушка... — сказала царевна. — Может, порода у его и древнее нашей, да только смирный он какой-то на вид. То ли с пони часто по детству падал, то ли менталитет у его в голове замедленный. Не знаю, не знаю... Того гляди, второпях за недомерка айкьюйного выдамся... Лучше уж погожу. Пусть немного при дворе погарцует. Тогда получше увидим.

— Какого недомерка?! — в полный унисон вопросили государь и архимандрит. В ругании словесном царевна доселе никем замечена не была.

— Умственного, ваши количества. — ответила царевна, единым глотком допив литровый свой ковш. И нежно, по-дамски, крякнула. Чем славилась еще со грудных времен.

Царь переглянулся с царицей, вздохнул, щелкнул пальцами, не глядя подставил ковшик и, перед тем как испить, изрек :

— Оно, может, и к лучшему. Все ж таки годы-то не так быстро идут, как женихи на твой мед слетаются. Оно, конечно, внука я на коленках с моей бы радостью подержал. Но... Поскоку аз есмь семейной демократией крепко проинфицирован, императивом категорическим доминировать воздержусь. Будь по-твоему. Пусть иноземец сей запредельный при нашем дворе личность, ему присущую, явственней в деяниях обозначит. Дабы фальстарту априорного не случилось и конфузу династийного не повлеклось.

Продемонстрировав в маленькую пику дочери умелое владенье высоким стилем, его величество оросил из ковшика свой внутренний мир и поставил посуду на стол кверху дном. Однако не в центр стола, а на краешек. Что означало не только конец посиделок и обсуждений. Сие означало также, что вопрос требует повторного собрания по своему поводу. И что собрание это обязательно состоится в весьма недалеком будущем.

В это утро его величество был несколько хмур и поначалу неразговорчив. Во время гимнастических упражнений он не покрикивал и не шутил сам с собой, а умываясь и глядя в зеркало, не поздоровался с отражением. Завтрак тоже прошел в тишине, прерываемой лишь иногда звуками уверенной работы желудка его величества. Царица с опасением поглядывала на мужа. За многие годы совместной жизни она так и не смогла постичь до конца внутренних законов, управляющих ее супругом, и все больше склонялась к мысли, что таковых просто нет. Вот и сейчас государь, только что сумрачно глотавший порция за порцией кашу, вдруг единым разом просветлел, выскочил из-за стола и убежал куда-то по коридору. Подождав, пока растает инверсия, царица покачала головой и произнесла :

— Чудной сегодня. То ли норму не выспал, то ли сон гадкий видел. Тот вон раз, когда анальное кровосмешение-то ему приснилось, тоже с самого утра дикий был. А я ему говорила : справочников лекарских не читай! А он и боярина измучил, чтеца, и себя, слушаючи, умственно надорвал. Ночью мне прямо в ухо как крикнет "Зажим!", так я со страху-то чуть было Иван Купалу под обоих не сделала.

— Сие от внушаемости ментательной происходит. — сказал шут, утирая безбородое свое лицо салфеткой с вышитой монограммой. Последняя представляла собой восклицательный знак вслед за твердым. — Я вон о прошлом годе удочку в пруде утопил. Новую, немецкую, универсальную. Даже устройство у ей такое там было, чтобы рыбу зря не ловить, а только зубы у ей выдергивать. Под водой. Из гуманных побуждений. Ну, навроде фоторужья. Дак я неделю потом не спал! Все снилось, будто тону, а рыбье всякое вокруг плавает и орет : "Сто, сволоць целовецеская, доудился? Сейцяс мы тебя плавницьками-то поссекотим! Сейцяс мы твои нервиски на барабан намотаем! Сейцяс ты у нас узнаесь, сто такое гороховый сут в собственном ссаку!"

— А я всегда спокойно сплю. — сказала царевна, простецки наклоняя к себе тарелку. Кушая в одиночестве, она наклоняла к себе и стол. Аппетит у ее высочества тоже был всегда ровный и очень, если не сказать сильнее, хороший.

— Какие твои годы... — вздохнула царица. Она поправила кокошник, и шут заметил, что седых волос у ее величества стало больше. Правда, еще минуту спустя он заметил другое. Что их было уж слишком много. И только еще через минуту он понял, что...

— Что смотришь? Не идет? Совсем? Вот и я ему, шляпнику-то, сказала: где, говорю, это видано, чтоб кокошник-то на меху? А он говорит : не сумлевайся, матушка, хороший песец и наличие волос оттенит, и отсутствие! А тебе, говорит, сам Господь велел поболе мехов носить. Потому как ты, говорит, есть монархиня страны зимней, и символизировать должна круглосуточно.

— Да это просто шик, какой блеск! — сказал шут и поклонился носом себе в компот. Отпив оным же половину стакана, пополоскал горло на мотив гимна. Обе царские особы сотряслись, являя собой две округлые арены борения смеха с желудочным спазмом. Смех уверенно победил на обеих, и царевна, бросив в шута крошкой, сказала :

— Тебе, Сеня, не в шутах пребывать бы надобно, а во врачах. Психику больную лечить. Ежли тебя по стране с обходом направить — умом-то болящий народец лучше всякого святого излечишь. Бросай шутовство. Поликлинику открывай.

— А я вовсе не шут! Я — карла гигантский! — шут встал на носки своих, мало сказать, изрядных ботинок, и легко достал темечком потолок. А все тем же носом, зажмурившись, понюхал один из цветков лепнины. — Ах-ах, преах! Сколь амбре гипсовое каменному сердцу созвучно! Ох-ох, преох! Какие в эмпиреях атмосферы-то разреженные!

Царица с царевной, взмахнув платочками, излили в них хохот, а шут, помаячив в вышине, опустился на спинку кресла.

— Вообще-то денек сегодня, я полагаю, серьезный будет. В чулане-то, слышите? Это уже не мыши. Это уже сами знаете кто. Жаль только, неизвестно пока, чего... — шут надел колпак и опустил рукава.

И тут же в столовую горницу с топотом вбежал царь. В пыльной бороде его была стружка с соломой, а в руках завернутый в платок глобальных очертаний предмет.

— Африка! — вскричал государь, потрясая оным предметом. — Тоись, эта... как ее... Эврика!