Дима Федоров - Игромания Bet

разделения нашего квартета, а Софи укоризненно заметила, что обычно друзья проводят время вместе.

Блин, получается, я опять виноват. За все плачу, трачу немаленькие, между прочим, деньги, и они же меня шпыняют! Надоело… Если Софи послезавтра мне не даст, улетаю! Пусть втроем здесь трахаются и боятся темноты под Эйфелевой башней.

Шопинг продвигался умеренно. Софи эстетствовала и не гналась за количественными показателями. Ванечка завидовал. Завидовал мучительно, и дело кончилось тем, что я еще и его склочному Светусику мелкие подарки докупал. Чтобы ему не с пустыми руками домой сунуться и чтобы Ванечку в следующий раз отпустили в контору. Почти ультиматум выставил. Дескать, если Светусик надуется, то ему в выходные пути за порог не будет.

— А какая твоя Света из себя? — Мне захотелось подкрепить неприязнь каким-то запоминающимся внешним образом.

— Она нечто среднее между Самантой Фокс и Джулией Роберте.

— У нее что, сиськи разного размера? — удивился Клипа.

Ванечка от такого хамства распустил нюни. Это он чтобы разжалобить и чтобы ему сделали подарок. Ни фига! Калитка закрыта. Пошли в Gallery La Fayette! Вот и пошли на свою голову…

Софи нравились сумочки. Она их сама шила и вязала. И делала это со вкусом. Но ей приятно было смотреть и на чужие произведения. На знаменитые бренды. На Prada и Gucci. Ей нравилось смотреть, а каким-то непонятным мусульманским женщинам нравилось покупать. Им так нравилось, что целый табун этих ох…х рож, обмотанных платками, пришел в отдел. И отдел закрыли. Вообще. Хлыщ с красным платочком в нагрудном кармане и пидорскими губками повесил пластиковую цепочку прямо перед нашими носами, и продавщицы занялись этими восточными каракатицами. Все, дескать, дерьмо, а мусульманки — белая кость. А нам pardon, подойдите попозже.

— Идем отсюда! — расстроилась Софи. — Теперь Prada для меня вроде ширпотреба. Если тут на вес покупают, то мне противно заходить сюда.

— Давайте что-нибудь подешевле найдем, — подал голос Ванечка.

— Блин, Глеб, нам нельзя это так оставлять. Нельзя! Если оставим, то нам всем хана. И русским, и французам. Эти б…ди Бен Ладена нас ни во что не ставят. Мы для них не мужики, а наши женщины для них вроде уборщиц. Надо что-то делать, Глеб! Ведь они же так уйдут…

Меня все достало… И Клипа, и Ванечка, и меркантильные женщины Востока. И утонченная Софи, не отвечающая на мои возвышенные сексуальные чувства, тоже достала. И распорядитель с красным платочком раздражал прилично. А посольского чмошника, перепутавшего наши рожи в визах, я бы задушил. Но больше всего меня злило, что романтическая акция с Софи отрывала меня отдела — я дней десять не был в «Вертепе».

Конечно, я заходил туда, но не для того, чтобы обстоятельно посидеть и сделать, как положено, ставки. Забегал туда для обмена впечатлениями о своей новой жизни, о восторгах, которые меня посещают. Я понимал, что отвлекаю друзей от шпилерства, но не мог укротить эгоизм, не мог не делиться своим счастьем. Вот только счастье ли это? Жизнь без ставок? Ладно без секса… Но без ставок!!

Сомнения разрывали меня давно, но шопинг совсем издергал нервную систему. А сейчас ко всему прочему приплюсовалась воинствующая экспансия ислама. И я восстал!.. За матерей Беслана, за крестьян Буденновска (или крестьяне были в Первомайском?), за пожарных Манхэттена — вперед! Я выхватил пачку евро из кармана и начал разбрасывать бумажки. Деньги исчезали, зато из глубин памяти выпрыгивали обрывки фраз то ли из газет, то ли из новостных сюжетов про митинги левых сил… Где-то я уже слышал всю эту чушь. Не мог же я ее сам выдумать!

— На колени, продажный Запад, святая Русь идет! — С этого нехилого аккорда я начал патриотическое шоу. — Вы, мрази, прогнили! Вас за бабки можно купить с потрохами. — Я засовывал сотенную в нагрудный кармашек оцепеневшему фраеру из бутика и зачем-то брал взамен его красный платочек. — Будущее — за нами! Мы зальем вас нефтью. Эти, — указал я на женщин в платках, — будут сосать у нас концы за пятачок. — Для подкрепления эффекта я показал им пятерню. — И сумочек Prada не будет. Вообще! Потому что для нас важнее всего духовность! И магазин этот мы закроем…

Софи плакала, мусульманки визжали кукольными голосами, секьюрити и полицейский хватали меня за руки, Ванечка с Клипой испуганно подбирали купюры.

Им было трудно — у них возникла серьезная конкуренция со стороны посетителей «Ля Файетт». А с виду вполне приличные граждане…

После зажига я как-то сразу обмяк. Сразу сдался. Даже никакого сопротивления не оказал. Мне стало стыдно — Софи плакала из-за меня. Я повел себя полнейшим быдлом. В придачу к раскаянию захотелось пива, но нас везли для разбирательства в участок. Софи там что-то очень быстро говорила по-французски, полицейские со значением смотрели в наши с Клипой визы и тыкали в них пальцами, а Клипа с выпученными глазами так и держал в руке пачку банкнот.

Мы продвигались по Елисейским Полям неспешно и по-туристически вальяжно, наслаждаясь свободой. Пиво второй день щекотало мочевой пузырь. Много-много пива. Вокруг полно таких же, как мы, бездельников. Темп их движения даже уступал нашему. И поэтому мы совершенствовались в уличном слаломе, высматривая пустые зоны для того, чтобы обогнать совсем уж неторопливых. Но в конце концов нам пришлось остановиться.

Софи вклинилась в толпу и потащила за собой. Я сопротивлялся, но вяло, потому что тоже заинтересовался. Чего там ждут все эти уроды?

— Как здорово — это же студенческий театр, — обрадовалась Софи, протиснувшись в первый ряд.

— Если ты так хочешь в театр, то давай вечером махнем в «Мулен Руж», — предложил Клипа.

— Давайте поедем на Эйфелеву башню, — гундосил банальный Ванечка.

— Вы ничего не понимаете — это же уличный студенческий театр. У них балаганчик и куклы на руках. Тут должно быть очень-очень весело.

— Мы же ничего не поймем.

— Я буду переводить.

В балаганчике делом заправлял патлатый парень с двумя колечками в левом ухе и выбритым правым виском. Пухлые губы придавали ему разобиженный вид — по-видимому, вне зависимости от реального настроения.

Дружки у патлатика подобрались соответствующие… У одного не закрывался рот — то ли от некоторой пришибленности, то ли из-за дефекта в носовой перегородке. Но я все же склоняюсь к тому, что он малость… того… Ко всему прочему, он не мигал. Совсем. Вперился в толпу широко раскрытыми глазами. Только голову медленно поворачивал то вправо, то влево. Вроде вентилятора в плавающем режиме. Не удивлюсь, если в спектакле этому перцу доверены роли без слов. Или у него вообще нет ролей — просто подает кукол.