Дима Федоров - Игромания Bet

— Ты сам проговариваешься, — перебил его Лобардемон, — во-первых, сочувственно называя эти сосуды греха «несчастными», во-вторых, сам говоришь, что у тебя не было чести, а как известно, у слуг сатаны нет ни чести, ни достоинства, и в-третьих, ты называешь наш процесс «смехотворным», а смех древний атрибут твоего друга — дьявола.

— Все, что ты можешь, Лобардемон, это цепляться к словам. Настоящих доказательств у тебя нет, — огрызнулся высокомерный Грандье.

— Нет доказательств, говоришь. Братья, — обратился он к монахам, сжимавшим огромные кисти и кнуты, — поговорите с матерью Иоанной от Ангелов и выведайте у нее подробности греховного наваждения.

Один монах окунул кисть в бадейку и плеснул водой ей в лицо, а другой одновременно хлестнул бичом и попал ей в промежность. Мать Иоанна взвыла. Толпа ахнула, решив, что дьявола святой водой задели за живое. Мать Иоанна от Ангелов изрыгнула площадное словечко для затравки своей истории, а потом приступила к рассказу о своем падении:

— После молитвы на сон грядущим он появлялся в окне моей кельи в одной рубахе и без штанов…

— Мать Иоанна живет на третьем этаже и в стороне от водостока. — Лобардемон мгновенно обнаружил дьявольские улики против Грандье, но мать Иоанна от Ангелов их проигнорировала — она была увлечена своим, женским…

— Он возник без штанов и в прозрачной рубахе, и я видела все. Все-о-о-о-о-о-о видела… у него там! — завыла мать Иоанна, за что еще раз умылась и получила кнута.

Тут моя официантка принесла лапки. И вовремя. Мать Иоанна продолжила:

— И я увидела сквозь кружевной край его сорочки огро-о-о-о-о-о-омный, багро-о-о-о-о-овый, влеку-у-у-у-у-ущий…

В этом месте интригующего рассказа матери Иоанны от Ангелов некоторые зрительницы плавными движениями обеих рук стали очищать пыль с груди, в основном с сосков. При этом посматривали на красавчика Грандье, точно ожидая, что он прибежит и поможет своими ладонями. Моя официантка занялась тем же самым прямо перед моим носом.

Мать Иоанна выдержала умелую паузу:

— Увидела огромный, багровый, влекущий… закат. Женская часть общества разочарованно и недоверчиво загудела.

— А при чем тут закат? — вступился за их интересы Лобардемон.

— Он был прозрачный! — пояснила мать Иоанна.

— Закат прозрачный?! — удивился Лобардемон.

— Грандье! Грандье был прозрачный! Понимаешь, ты, кимвал бессмысленный! Грандье — бес, поэтому он прозрачный, бесплотный! Сквозь него я увидела закат, покрывший все небо. Огромный, багровый и влекущий закат. — Монахиня решила упразднить все непонятные места в своем рассказе. — Закат был влекущим, потому что звал броситься в его зарево, в пожар его вечерней страсти, а ведь тогда я бы выпала из окна, разбилась и умерла без причастия — наверняка попала бы в ад, а Грандье только это и нужно.

— И что он делал в окне?

Тут в допрашиваемой, до сей поры вроде бы готовой идти на сотрудничество с властями и церковными институтами, восторжествовал бес противоречия, и она пошла в отказку:

— Вот полено несмышленое! Пошел ты в анус к дьяволу!

— Ах, ты так?! — обиделся Лобардемон. — Тогда мы сейчас допросим твоих сообщниц. Сестра Клер де Сазери, в каком образе ты видела кюре Грандье?

— Образ-образ… Образина ты церковная! Целки-скуфейки! — поддразнила сестра Клер де Сазери монахов. — Ничего говорить не стану. Пусть вашим мамам в аду черти обмажут соски дерьмом гибралтарской макаки. А в их пез…х шелковичные черви спрядут нити для савана моего хозяина — сатаны!

Публика в ужасе зажала уши, чтобы не слышать столь изобретательные хулы. Лобардемон понял, что пора и власть употребить! Также пора и о бороде вспомнить…

— Давайте, ребята, — обратился он к монахам, — кропите греховодниц святой водой!

Но ничего путного, кроме ругательств и воплей, извлечь из одержимых не удавалось. Ни вода, ни бичи не помогали. Чувствовалось, что бесы находятся в отличной физической форме, прошли основательную «предсезонку», великолепно готовы тактически. Они старались не нарушать выработанную до процесса установку и поражали отменными морально-волевыми качествами, направленными на противостояние с нерешительными экзорцистами. Бесы не уступали им ни пяди игрового пространства человеческих душ.

Лобардемон понял, что проигрывает в этом тайме, и решил поменять тактику… Незаметным движением он приказал удалить Грандье в повозку.

— Хорошо, вы очень сильные и с вами интересно иметь дело, может, вы представитесь, как вас зовут? Давайте познакомимся поближе, — заискивающе обратился глашатай.

— Меня зовут мать Иоанна от Ангелов, — еле выдохнула изможденная женщина.

— Дура, как тебя звать, я знаю. Меня интересует имя того, кто сидит в тебе.

— Исакаарон — демон похоти, — басом представилось нечто изнутри мамаши Иоанны.

— А я Левиафан. У меня с гордыней полный порядок, поэтому я и не хочу с вами шибко много болтать, — просторечно выступил бес из недр души Клер де Сазери.

— Меня знают чуть хуже — я Грезий, — раздалось из третьей, самой молчаливой монахини.

— Так-так, приятно познакомиться, — льстиво захихикал Лобандемон. — Вы, я вижу, существа ученые — интересно было бы с вами на серьезные темы пообщаться.

— Спрашивай, — соблаговолил Исакаарон изо рта матушки Иоанны.

— Хотелось бы узнать…

Но тут глашатая перебил крик всеми позабытого Грандье:

— А когда умрет кардинал Ришелье?

— Ха! Напугал ежа голой задницей, — откликнулся Грезий. — Посложнее ничего не придумал? В сорок втором году умрет твой Ришелье. Но ты не увидишь этого — на восемь лет раньше сдохнешь. Даже не сдохнешь — сгоришь!

Последняя лягушачья лапка стала у меня в горле колом. Я выиграл!

— Хвича! Слышишь? С тебя сотка!

— Согласен, — откликнулся глупый хачик.

Он пропустил мимо ушей уточнение к ставке. Ведь не исключено, что к сожжению Грандье приговорят не сейчас, а позже. А это уже «расход». Я так и предлагал, когда чернь сдергивала Хвичу со стола. А он не услышал. Сам виноват.

— А кто станет преемником Ришелье? — заинтересовался карьерист Л обардемон.

— Мазарини. Кто ж еще? Не ты же, — насмешливо подколол его Грезий.

И тут меня пробила догадка. К черту кардиналов! Бесов надо про результаты матчей спрашивать. Впрочем, так далеко они могут и не знать. Главное — не спугнуть их. Раз уж они так разохотились.

— Когда во Франции будет первая революция? — решился я перейти к активным действиям.

Все с ужасом вперились в меня, а Грезий громоподобно заржал из миниатюрного тела монахини:

— О! Да тут, как я погляжу, провидцы обнаружились. — Ну так получи… Тысяча семьсот восемьдесят

девятый год… От Рождества Христова, — с некоторым пиететом дополнил Грезий.