Тадеуш Доленга-Мостович - Карьера Никодима Дызмы

— Учтите только одно, когда будете устраивать наши дела в Варшаве… Помните, что Коборово записано не на мое имя, а на имя жены. Я должен был это сделать из соображений формального порядка.

— Значит, я буду выступать как бы от имени вашей супруги? — спросил Дызма, припоминая разговор с Понимирским.

— Да, да, хотя можете и от моего, потому что я — фактический владелец… У меня есть полномочия от жены.

Дызму так и подмывало спросить, есть ли у него векселя, но он сдержался: у старика могли зародиться подозрения.

Куницкий стал расспрашивать Никодима, в каком состоянии, по его мнению, хозяйство в Коборове; но вынужден был отказаться от своей затеи, так как больным снова овладел приступ ревматизма, да такой сильный, что пан Никодим шипел от боли, а выражение его лица изменилось до неузнаваемости.

После ужина Куницкий снова заглянул к Дызме, по тот прикинулся, будто спит, и это избавило его от дальнейших разговоров. Ночью Никодим долго размышлял о неизбежном путешествии в столицу, откуда, пожалуй, уже не вернется. Однако он решил, что попытается протянуть как можно дольше. Во всяком случае, нетрудно будет отыскать полковника Вареду и попросить его переговорить с министром.

Вспомнил Понимирского. Чем черт не шутит — может быть, стоит взять от него письмо? Если у тетки Понимирского есть связи, то и через нее можно будет, пожалуй, чего-нибудь добиться. Конечно, он не допускал и мысли, что сможет устроить дела Куницкого: это было невероятно. Дызма стремился только укрепить Куницкого в уверенности, что он, Дызма, в самом деле дружит с министром и если не теперь, то по крайней мере со временем сумеет добиться увольнения Ольшевского, что ему по плечу выхлопотать такое увеличение поставок древесины из казенных лесов, какое может удовлетворить ненасытного старика.

Вскоре после ухода Куницкого пришла Нина. Она была грустнее обычного, встревожена еще больше, чем днем, но на улыбку Дызмы ответила улыбкой. Нина осведомилась о его здоровье, пожаловалась на мигрень, из-за которой не спала всю ночь, и наконец спросила:

— Вы, кажется, едете в Варшаву? Надолго?

— На неделю, самое большее — на десять дней.

— Варшава… — произнесла Нина задумчиво. — Вы любите Варшаву?

— Нет, нет… То есть, собственно, очень любила когда-то… Даже и теперь люблю, только сама себе там не нравлюсь.

— Да… У вас там есть родные, друзья?

— Не знаю… Нет, — ответила она после минутного колебания.

Никодим решил осторожно выяснить вопрос о существовании тетки Пшеленской.

— Не тетка ли вам пани Пшеленская? Лицо Нины выразило огорчение.

— Ах, вы знакомы с пани Пшеленской?.. Да, да, но после моей свадьбы я с ней не поддерживаю никаких отношений. Мы даже не переписываемся.

— Вот как!

— А вы бываете у нее?

— Изредка, — протянул Дызма. — Пани Пшеленская не выносит, кажется, пана Куницкого, но вас любит.

Нина не выдержала и тихо спросила:

— Вы говорили с ней обо мне?.. Ах, простите за нескромность, но это меня так взволновало. Не удивляйтесь. Все воспоминания юности связаны с этим домом и с кругом знакомых тети Пшеленской… Вы там бываете…

— Отчего же вы к ней не заглянете?

— Ах… Сами понимаете. Муж… Они не могут мне этого простить… — Нина отвернулась и шепотом добавила: — Так же как я не могу себе простить этого.

Никодим молчал.

— Мне стыдно, что и тогда и сейчас я с вами так откровенна… Но у меня нет сил… Я очень слаба… Очень несчастна…

— Не огорчайтесь, поверьте: все изменится к лучшему.

— Не утешайте меня, прошу вас. Я знаю, я чувствую, что нашла в вашем чутком сердце глубокий, искренний отклик… Мы еще мало знакомы, но у меня к вам такое доверие… Не надо, не утешайте меня, у меня нет никакого выхода. Достаточно того, что вы меня понимаете… Вы один, — добавила она, помолчав.

— Почему вы говорите, что нет выхода? Разве вы не можете развестись с мужем?

— Не могу, — ответила Нина, опустив глаза.

— Гм, значит, все-таки вы привязаны к нему… В глазах Нины зажегся огонек.

— Нет, нет, — горячо запротестовала она. — Как вы можете подозревать! Меня ничто не связывает с этим лавочником… Этот старик…

В голосе звучали ненависть и отвращение.

— Почему же вы говорите, что не можете развестись? — удивился Дызма.

Я не смогу жить… в нужде… Впрочем, мне приходится думать не только о себе.

— Вы шутите, — прикинулся простачком Никодим. — Коборово — это миллионы, и это ваша собственность.

— Вы ошибаетесь. Коборово принадлежит мужу.

— Но пан Куницкий мне говорил…

— Да. Оно записано на мое имя, но в случае развода я буду нищей.

— Не понимаю.

— Ах, зачем говорить об этом!.. Видите ли, мой муж взял у меня обязательства на такую сумму, которая превышает стоимость Коборова.

— Выманил хитростью?

— Нет. Взял, потому что эта сумма причиталась ему… на покрытие долга моей семьи.

— Ага…

— Не будем говорить об этом, мне это так неприятно… — Нина умоляюще сложила руки, заглянула Никодиму в глаза. — Прошу вас, не говорите об этом с теткой. Хорошо?

— Как вам угодно. Впрочем…

— Прошу вас! Очень прошу! Тот мир уже не существует для меня, мне туда нет возврата… Давайте лучше читать…

Нина взяла книгу и раскрыла ее там, где была закладка. Она принялась читать, но едва произнесла несколько слов, как голос у нее задрожал. От рыданий грудь стала судорожно подниматься и опускаться.

— Не плачьте, не надо плакать, — беспомощно успокаивал ее Дызма.

— Боже мой, боже мой, — запричитала Нина. — Вы так добры ко мне… Вы такой добрый… Простите меня… Это нервы…

Она вскочила и выбежала из комнаты.

«Ясно как день, — подумал Дызма, — она влюбилась в меня».

— Влюбилась, — произнес он вслух и торжествующе улыбнулся.

На ночном столике стояло маленькое зеркальце. Никодим взял его в руку и долго разглядывал свое лицо — удивленный, заинтересованный и самодовольный.

Управляемый опытной рукой шофера, легко и плавно катился автомобиль по ровному шоссе. После вчерашнего дождя кое-где поблескивали крохотные лужицы. Свежее утро искрилось от солнечных лучей.

Дызма ехал в Варшаву.

Куницкий нарочно отправил его в автомобиле, а не по железной дороге. Он заявил, что так будет внушительнее.

И действительно, на редкость элегантный, роскошно отделанный автомобиль был, казалось, специально создан для представительства. Белая ливрея шофера и плед из тигровой шкуры, покрывающий ноги Дызмы, дополняли картину. Поэтому-то каждый раз, когда они останавливались в каком-нибудь городке — а это случалось редко, — машину тотчас окружала толпа зевак, которых дивил не только автомобиль, но и высокомерная физиономия развалившегося на сиденье пассажира.