Тадеуш Доленга-Мостович - Карьера Никодима Дызмы

Пришла Нина.

Никодиму не суждено было спать в эту ночь. В семь утра прислуга принялась убирать комнаты, и Нина заторопилась наверх, чтобы явиться в спальню до того, как придут слуги, жившие в другой части здания.

Дызма закурил папиросу, поправил подушки.

«Если всегда будет так, долго мне не протянуть».

Попытался заснуть, но не удалось.

— Надо вставать, — буркнул он и позвонил.

Велел приготовить себе ванну и сделать яичницу из десяти яиц с ветчиной.

— Самое главное — чтобы пожирнее.

Когда Никодим оделся и вышел в столовую, оказалось, что стол не накрыт и яичница не подана. Он обругал лакея болваном. Тот в оправдание заявил, что яичница все равно бы остыла. Тогда Дызма рявкнул.

— Молчи, дурак, не остыла бы, если б ты вовремя все сделал! Мог бы заметить, что я вышел из ванны. Я вас, сволочей, научу порядку! Давай яичницу и вели седлать лошадей… Стой! Вели запрячь сани.

— Слушаюсь, ясновельможный пан.

После завтрака Дызма уселся в небольшие элегантные сани, запряженные парой лошадей, и велел ехать на бумажную фабрику. В конторе он прямо-таки вскипел при виде служащих, распивающих чай.

— Что это, черт возьми! — заорал он. — Фабрика или трактир?

Служащие вскочили с мест.

— Что за мода! Платят вам деньги за то, чтоб вы тут жрали? Посыльного! Где посыльный?

.— Я здесь, пан председатель.

— Сейчас же убрать стаканы к чертовой матери! И впредь не подавать. Можете жрать у себя дома. Понятно?

Миновав канцелярию, Дызма отворил дверь в кабинет директора. Кабинет был пуст.

— Где директор?

— Пан директор приходит в девять, — срывающимся от волнения голосом пояснил кто-то из служащих.

— Что-о?.. В девять? Дармоеды, сукины дети!

Никодим продолжал обход. В цеху работа шла полным ходом. Рабочие здоровались с Дызмой, как обычно, — кивком, и в этом кивке были и опасение, и недоверие, и сознание своего достоинства — словом, все, что чувствует пролетарий при виде работодателя.

Молоденький инженер, подбежав к Дызме, почтительно поздоровался с ним.

— Как дела? — спросил Никодим. — Все в порядке? — Все в порядке, пан председатель.

— Скажите своему директору, чтобы он являлся на фабрику в семь. Начальник должен подавать пример подчиненным.

Он пожал инженеру руку и ушел.

Мельница, лесопильня, конюшни, фермы для скота, винокуренный завод — все это посетил Дызма до полудня. Он пронеся через Коборово, как буря, сея за собой панику.

Подъезжая к дому, он увидел в окне Нину. Нина улыбалась ему, махала обеими руками. Все еще в халате, она бегом спустилась в вестибюль.

Откуда ты вернулся, мой властелин? — спросила она вполголоса — в соседней комнате лакей накрывал на стол.

— Ездил по делам. Делал осмотр.

— Ну и как?

— Слишком много лодырей. Теперь-то я их пришпорю.

— Милый, я не хочу, чтобы ты занимался хозяйством. После нашей свадьбы ты должен нанять управляющего. Подумай: это отнимет столько времени! Целый день тебя не будет дома. Я не хочу сидеть одна. Сделаешь как я прошу, Ник?

— Уже сделал, — со смехом ответил Никодим.

— Как?

— Уже пригласил управляющего.

— Да? Это великолепно.

— Раз мы едем в Варшаву на несколько месяцев, нужно чтоб кто-то присматривал за хозяйством, не то разворуют все Коборово.

— Кого ты пригласил, мой властелин?

— Некоего Кшепицкого, ты его, кажется, знаешь?

— Кого? Зызю? Зызю Кшепицкого, адъютанта Пшеленской?

— Его самого.

— Забавный молодой человек. Когда-то он ухаживал за мной. Но в прежние времена он не пользовался хорошей репутацией.

— Откровенно говоря, ничего плохого я о нем не слышал. С основания банка он работает у меня секретарем.

— И ты им доволен?

— Почему бы нет? Ты не хочешь, чтобы он занимался тут делами?

— Ничего подобного! Дорогой мой, меня абсолютно не интересуют дела, я ничего в них не смыслю.

Лакей доложил, что начали сходиться служащие.

В просторной канцелярии рядом с кабинетом Никодима набралось уже человек двадцать. Они о чем-то говорили вполголоса и при появлении Дызмы встали и поклонились.

Дызма кивнул в ответ и сел за письменный стол, не пригласив садиться никого из служащих.

— Я созвал вас, — начал он, барабаня пальцами по сукну, — чтобы довести до вашего сведения, что хозяйка Коборова, пани Нина Куницкая, разводится со своим мужем и отбирает у него полномочия. Единственным ее уполномоченным являюсь я. Предупреждаю: миндальничать я не буду. Из газет вы, наверно, знаете, что хлебный банк работает как часы. Дело в том, что я всех держу в кулаке. Повторяю — миндальничать не люблю.

Придя в возбуждение от собственных слов, Никодим все повышал голос:

— Скажу коротко, работа не забава. У меня надо трудиться, за тунеядство денег платить не стану. Поняли? Дармоедов буду гнать с битой мордой. А если, храни бог, кого поймаю на мошенничестве, если узнаю, что кто-то из вас на руку нечист, — тюрьма без разговоров! Со мной шутки плохи! Поняли?

Никодим ударил кулаком по столу. Изумленные служащие молчали.

— Приедет сюда пан Кшепицкий, я взял его в управляющие. Вы должны слушаться его во всем. Но по нынешним временам и родному брату нельзя верить. Поэтому надумал я так: если кто из вас заметит какой обмани доложит мне об этом, то получит пять тысяч злотых в зубы да еще прибавку к окладу. Я никого не обижу, буду для вас как отец родной, но обвести себя вокруг пальца не позволю. Все. Отправляйтесь на работу.

Один из служащих, седой, сгорбленный старик, директор винокурни, выступив вперед, обратился к Дызме:

— Пан председатель…

— Чего там еще?

— Из того, что вы сказали…

— А вы поняли, что я сказал?

— Понял, но…

— Всё поняли?

— Всё. Именно поэтому…

— Так не о чем говорить. Я сюда созвал вас не для болтовни. Если кому это не нравится — скатертью дорога! На свежий воздух! За полу никого не держу. Только советую подумать. Место сейчас найти не просто. А свидетельство выдам такое, что лучше не надо! Да и связи у меня есть! Никому в Польше не советую быть моим врагом. До свидания.

И он вышел, хлопнув дверью. С минуту все молчали.

— Вот так номер! — нарушил молчание один из служащих.

— Возмутительно! — не выдержал директор винокуренного завода. — Он хочет сделать из нас шпионов.

— И что за тон!

— Я подаю об увольнении.

— Он с нами обращается как с солдатней.

— А что за язык! Это позор! Говорит с нами на каком-то жаргоне, словно думает, что мы не понимаем языка интеллигентных людей.

— Говорил так, будто намеренно хотел оскорбить нас.

— У нас только один выход: заявить о коллективном уходе.

— Именно о коллективном!

Не все, однако, разделяли этот взгляд. Молодой, лет тридцати пяти, агроном, по фамилии Таневский, предупредил: