Генри Джеймс - Крылья голубки

– Мне уже никогда не почувствовать себя лучше.

Лорд Марк, у портрета, ей улыбнулся:

– Что вы лучше, чем она? Едва ли вам нужно быть лучше, потому что, конечно, и так вполне хорошо. Более того, вы, как мне, кстати говоря, представляется, уже лучше, потому что, при всем ее великолепии, трудно предположить, чтобы она была добра.

Он не понял. Она стояла лицом к портрету, но тут повернулась к нему, не заботясь о том, что он в ту минуту заметит ее слезы. Возможно, этот момент был одним из самых удобных, какие могли представиться ей в отношениях с лордом Марком. Может быть даже, что этот момент был одним из самых удобных в отношениях с кем бы то ни было или в любой иной ситуации.

– Я хочу сказать, что сегодня все так красиво – слишком красиво, и что, вероятно, все вместе никогда уже не сложится так прекрасно. Поэтому я ужасно рада, что вы – часть всего этого.

Он по-прежнему не понимал ее, но был так мил, будто бы понял; он не стал просить разъяснений, и это явилось частью его заботы о ней. Он просто оберегал ее теперь от нее самой, и в этом ощущался неизмеримый практический опыт.

– О, нам с вами обязательно нужно будет поговорить о таких вещах.

Ах, ведь они уже поговорили, она понимала это, говорили ровно столько, сколько ей самой могло захотеться; и в следующий момент она, глядя на свою бледную сестру, уже покачивала головой с такой невероятной медлительностью:

– Как жаль, что я не вижу сходства. Конечно, у нее зеленоватый цвет лица… – Милли засмеялась, – но у меня он на несколько оттенков зеленее.

– Даже руки похожи, – сказал лорд Марк.

– У нее крупные руки, – не унималась Милли. – Но у меня они крупнее. Мои руки просто огромны.

– Ну, вы ее обошли по всем статьям! «Обскакали!» Точно так, как я и говорил. И все-таки вы похожи как две капли воды. Вы не можете не уловить сходство, – добавил он, будто ему для сохранения репутации было важно, что он, как человек серьезный, не выдумывал повода для своей просьбы.

– Ну, не знаю – себя ведь никогда не знаешь. Это странная фантазия, и я не представляю, чтобы кому-то еще в голову пришло…

– А я вижу, что пришло , – немедленно подхватил он.

Милли стояла лицом к портрету, позади нее одна из дверей оставалась открытой, и, обернувшись, она увидела трех других посетителей, также, по-видимому, заинтересовавшихся этим вопросом. Одной из них была Кейт Крой; лорд Марк только что осознал сей факт, а она, захваченная увиденным, тут же поняла, что она не первой оказалась на месте действия, и сделала все возможное, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. Она привела с собой даму и джентльмена, чтобы показать им то, что лорд Марк показывал Милли, и он принял ее «в свои ряды» как сильное подкрепление. Однако Кейт сама заговорила еще до того, как он успел сообщить ей об этом.

– Вы тоже это заметили? – Она улыбнулась ему, не взглянув на Милли. – Тогда я вовсе не оригинальна, а ведь всегда надеешься, что наконец-то оказалась. Но сходство так велико! – Вот теперь она посмотрела на Милли, и для нашей юной леди это был взгляд все тех же повсеместных добрых, добрых глаз. – Да, вот так-то, моя дорогая, если хотите знать! Вы великолепны. – Тут Кейт бросила беглый взгляд на портрет, впрочем этого было достаточно, чтобы вопрос, обращенный к ее друзьям, не прозвучал слишком прямо: – Разве она не великолепна?

– Я привел сюда мисс Тил, – пояснил лорд Марк спутникам Кейт, – специально и совершенно самостоятельно.

– А я хотела, – предложила свои пояснения Кейт, обращаясь к Милли, – чтобы леди Олдершо увидела это собственными глазами.

– Les grands esprits se rencontrent! [9]– рассмеялся сопровождавший ее джентльмен, высокий, чуть сутуловатый мужчина, щедро демонстрируя любезность с помощью сильно выдающихся вперед верхних зубов; он покачивался и едва передвигал ноги; Милли приняла его за какого-то – непонятно какого – великого человека.

Тем временем леди Олдершо смотрела на Милли так, словно это она была портрет Бронзино, а портрет – всего лишь Милли.

– Великолепна, великолепна! Конечно же я вас заметила. Это чудесно, – продолжала она, стоя спиной к портрету, но с каким-то иным энтузиазмом, все нараставшим, как ощущала Милли, и теперь направлявшим ее действия. Встречи оказалось достаточно – они были представлены друг другу, и дама уже произнесла – Мне хотелось бы спросить, не могли ли бы вы доставить нам удовольствие, посетив…

Дама казалась несвежей, ибо была немолода, хотя каждой по́рой своей отрицала, что уже стара; однако она отличалась живостью и множеством драгоценностей, их было слишком много для яркого летнего дня, а одета она была в самые светлые тона розового и голубого. Она полагала, что в этот промежуток времени она не сумеет посетить кого бы то ни было, – то есть это Милли полагала. И она каким-то образом поняла, что лорд Марк спасает ее от этого вопроса. Он вмешался, просто перебив леди Олдершо и вовсе не заботясь о том, как это понравится самой леди. Ясно было, что именно так и следовало с ней обращаться – во всяком случае, ему, потому что она сразу замолчала и, улыбнувшись, пошла прочь вместе с ним. С ней обошлись жестоко – такое было бы поделом врагу. А ее спутник все стоял, чуть растерянно, весь поглощенный стремлением выражать любезность, словно любезность – большой и громкий свисток; он просто как умел источал симпатию, когда его супруга пыталась сделать заход, и Милли, в свете происходящего, смогла наконец выяснить, кто они такие. Это были лорд и леди Олдершо, и умной частью семейства считалась жена. Минуты две спустя ситуация изменилась, и впоследствии Милли поняла, что случилось это благодаря хитроумной операции Кейт. Она заговорила о том, что ей, пожалуй, надо бы пойти посмотреть, нельзя ли отыскать Сюзи; но, говоря так, она присела на ближайшую банкетку. Перед нею, сквозь раскрытые настежь двери, открывалась длинная перспектива других комнат, где в конце анфилады лорд Марк прогуливался с леди Олдершо, которая, идя очень близко к нему и настойчиво о чем-то толкуя, со спины казалась как-то особенно опытной. Лорд же Олдершо оказался покинутым в одиночестве посреди зала, тогда как Кейт встала теперь перед Милли, спиной к нему, всем своим существом выражая доброту. Доброта эта была адресована только ей – ей одной; она чувствовала, что с бедным лордом Олдершо обходятся так же, как лорд Марк обошелся с его женой. Он бесцельно побродил там немного, шаркая ногами, вдруг вспомнил о портрете Бронзино, перед которым и задержался, вставив в глаз монокль. Портрет заставил его издать какой-то странный, нечеткий звук, почти неотличимый от хрюканья, а затем – «Хм, совершенно замечательно!» – что осветило лицо Кейт весельем. В следующее мгновенье он проскрипел прочь по натертому паркету, чтобы присоединиться к остальным, и Милли почувствовала себя так, будто нагрубила ему. Но как бы там ни было, лорд Олдершо был всего лишь деталью, а Кейт уже спрашивала у нее, не заболела ли она.