Чак Паланик - Удушие

Мы сравнили наши расписания – а четверг уже выпадал. В пятницу у меня была постоянная встреча сексоголиков. На эту неделю мне девчонок не положено. Субботу я провожу в Сент-Энтони. Почти каждый воскресный вечер она помогает проводить игру в бинго в своей церкви, поэтому мы условились на понедельник. В понедельник, в девять, – не в восемь, потому что она работает допоздна, и не в десять, потому что на следующий день мне с раннего утра на работу.

И вот, наступил понедельник. Изолента наготове. Полотенце расстелено, – а когда прыгаю на неё с ножом, она спрашивает:

– На тебе что – мои колготки?

Заламываю ей одну руку за спину и прижимаю ледяное лезвие к её глотке.

– Нет, ну вы посмотрите, – возмущается она. – Это уже переходит всякие границы. Я разрешала себя изнасиловать. Я не разрешала портить мои колготки.

Рукой с ножом хватаю за кружевной отворот её халата и пытаюсь стащить тот у неё с плеча.

– Стой, стой, стой, – упирается она, отталкивая мою руку. – Так, дай я сама. Ты же всё порвёшь, – она выкручивается из моих рук.

Спрашиваю – можно мне снять солнечные очки?

– Нет, – отвечает она, выскальзывая из халата. Потом отправляется к распахнутому шкафу и вешает халат на тремпель.

Но я ведь еле вижу.

– Не будь таким эгоистом, – говорит она. Теперь уже голой, берёт мою руку и сжимает её на своём запястье. Потом заворачивает свою руку за спину, повернувшись и прижавшись ко мне своим голым задом. Поршень у меня встаёт выше и выше, и её тёплая гладкая щель задницы влажно меня трёт, – а она объявляет:

– Хочу, чтобы ты был нападающим без лица.

Объясняю ей, что стыдно покупать пару колготок. Парень, который покупает колготки – либо бандит, либо извращенец; и в том и в другом случае кассир вряд ли примет у тебя деньги.

– Боже, да хватит ныть, – говорит она. – Каждый насильник, который у меня был, приносил колготки с собой.

Плюс, сообщаю ей, когда смотришь на вешалку с колготками, там есть какие угодно размеры и цвета. Телесный, серо-угольный, бежевый, коричневый, чёрный, синий, – и не одна пара не приводится как “размер под голову”.

Она отдёргивает в сторону лицо и стонет:

– Можно тебе кое-что сказать? Можно тебе сказать только одну вещь?

Говорю – “Чего?”

А она в ответ:

– У тебя изо рта очень воняет.

Тогда, в забегаловке при книжном магазинчике, пока мы ещё составляли сценарий, она заявила:

– Обязательно подержи заранее нож в холодильнике. Мне нужно, чтобы он был очень и очень холодный.

Я спросил – может нам сойдёт резиновый нож?

А она ответила:

– Нож – это очень важная для моего общего впечатления часть.

Сказала:

– Лучше всего будет, если ты приставишь лезвие к моему горлу прежде, чем оно остынет до комнатной температуры.

Предупредила:

– Но будь осторожен, потому что если ты случайно меня порежешь, – она наклонилась навстречу через столик, выпятив подбородок на меня. – Даже, если поцарапаешь меня – клянусь, я отправлю тебя за решётку прежде, чем успеешь нацепить штаны.

Отхлебнула свой травяной чай, поставила чашечку обратно на блюдце и продолжила:

– Мои ноздри будут очень признательны, если на тебе не будет никакого одеколона, лосьона или дезодоранта с сильным запахом, потому что я очень чувствительна.

У этих голодных баб-сексоголичек такая высокая толерантность. Они просто не могут не дать. Они просто не могут остановиться, чем бы позорным всё не оборачивалось.

Боже, как я люблю взаимную зависимость.

В забегаловке Гвен поднимает на колени сумочку и роется внутри.

– Вот, – объявляет она, разворачивая ксерокопию списка подробностей, которыми она хочет дополнить дело. Вверху списка сказано:

“Изнасилование – дело власти. Это не романтика. Не надо заниматься со мной любовью. Не надо целовать меня в губы. Не рассчитывай на зажимания после акта. Не проси сходить в мой туалет”.

Этим вечером понедельника, в её спальне, прижимаясь ко мне голой, она просит:

– Ударь меня, – говорит. – Только не слишком сильно и не слишком легко. Ударь с такой силой, чтобы я кончила.

Одной из рук я держу её руку заведенной за спину. Она трётся по мне задницей, и у неё резкое загорелое тельце, не считая лица, сильно бледного и навощённого от избытка увлажнителя. В зеркальной двери шкафа мне видно её спереди, с моей рожей, заглядывающей ей через плечо. Её волосы и пот скапливаются в щели между её спиной и прижавшейся к ней моей грудью. Кожа её пахнет горячим пластиком от солярия. В другой руке у меня нож, поэтому интересуюсь – она хочет, чтобы я ударил её ножом?

– Нет, – возражает она. – Это называется колоть. Бить кого-то ножом называется колоть, – говорит. – Положи нож и давай просто ладонью.

Ну, и я пытаюсь выкинуть нож.

А Гвен останавливает:

– На кровать – нельзя .

Ну и я бросаю нож на комод, и поднимаю руку, готовя шлепок. Со спины это делать очень неудобно.

А она предупреждает:

– Только не по лицу.

Ну, опускаю руку пониже.

А она говорит:

– И не бей по груди, если не собираешься вызвать у меня комки.

См. также: Пузырный мастит.

Предлагает:

– Как насчёт того, что ты возьмёшь и ударишь меня по заднице?

А я спрашиваю – как насчёт того, что она возьмёт и заткнётся, и даст мне насиловать её как я хочу.

А Гвен отвечает:

– Если ты так относишься, то можешь смело вытаскивать свой мелкий член и проваливать домой.

Поскольку она только что вышла из ванной, шерсть у неё мягкая и пушистая, а не приглажена так, как когда первый раз стаскиваешь с женщины нижнее бельё. Моя свободная рука пробирается у неё между ног, а она наощупь ненастоящая: резиновая и пластиковая. Слишком гладкая. Немного скользкая.

Спрашиваю:

– Что с твоим влагалищем?

Гвен смотрит на себя вниз и отзывается:

– Что? – говорит. – Ах, это. “Фемидом”, женский презерватив. Это так торчат края. Я же не хочу, чтобы ты меня чем-нибудь заразил.

Моё личное мнение, говорю, но мне казалось, что изнасилование – штука более спонтанная, ну, вроде – преступление страсти.

– Это показывает, что ты ни хрена не знаешь, как надо насиловать, – отвечает она. – Хороший насильник тщательно планирует своё преступление. Он выполняет каждую мелочь, как ритуал. Всё должно выйти почти как религиозная церемония.

То, что здесь происходит, утверждает Гвен – священно.

В забегаловке при книжном магазинчике, она передала мне листок с ксерокопией и спросила:

– Ты согласишься на все эти условия?

Листок заявлял – “Не спрашивай, где я работаю” .

Не спрашивай, больно ли мне.

Не кури в моём доме.

Не рассчитывай остаться на ночь”.

Листок гласит – “Надёжное слово – ПУДЕЛЬ” .