Даниэла Стил - Возвращение

— Где это вы гуляете в такую рань? Я звонил в девять. Правда, что вчерашняя съемка оказалась форменным сумасшедшим домом?

— О да… — И тут я рассказала ему о ночи в больнице, благоразумно опустив эпизод со звонком Крису.

Гордон посочувствовал мне, пообещал позвонить в воскресенье и разрешил не выходить на работу в понедельник.

Я проспала весь день, а когда проснулась, от него принесли цветы: маленькую корзинку в виде гнездышка, полную мелких голубых и оранжевых цветов. Внутри лежала карточка: «Работа — опиум для народа. Не следует увлекаться. Отдыхайте как следует. Примите извинения от вашего художественного директора, Гордона Харта». Забавно. Умно. Изящно. И никаких пошлостей вроде подписи в виде буквы Г…

Гордон позвонил в воскресенье. Я чувствовала себя лучше, однако все еще ощущала слабость, и он согласился дать мне отдохнуть, но пригласил пообедать с ним в четверг.

Днем я лежала в постели, с удовольствием думая о том, как заботится обо мне Гордон, и даже слегка задаваясь. Впервые в жизни мужчину волновало мое здоровье. Вдруг раздался звонок в дверь. Кого еще черт несет? Я открыла. Это был Гордон.

— Извините, я передумал. Хилари сказала, что вы любите, когда вас навещают в воскресенье. Мы встретились во время ленча, и она просила передать вам привет. Можно войти?

— Конечно, — сухо сказала я, разрываясь от злости. Я выглядела чучело чучелом, он согласился не приходить, мне было скверно, а визиты без предупреждения во всех учебниках хорошего тона считаются преступлением…

— Я вижу, вы мне не рады, миссис Форрестер.

— Просто удивлена. Чаю выпьете?

— Да. Но я сам займусь чаем, а вы ляжете в постель.

— Ну что вы. Все в порядке. Я встану. Мне уже лучше. — Я совсем не собиралась разыгрывать из себя больную и позволять ему сидеть у моей кровати.

— Мне тоже так показалось, но я в этом плохо разбираюсь. Пойду ставить чайник.

Он ушел на кухню, долго громыхал там посудой, однако вернулся довольный и принялся пошучивать и оглядываться по сторонам. Саманта отсутствовала, и в квартире было ужасно тихо.

Я впала в прострацию, отделывалась пустыми фразами и смотрела в чашку, пытаясь не показать виду, что чувствую себя неуютно. Вдруг Гордон встал, обошел кофейный столик, сел рядом и поцеловал меня. У него была колючая борода и неожиданно мягкие губы. От смущения я машинально ответила ему. После поцелуя он слегка отодвинулся, посмотрел мне в глаза и обнял.

Это были те самые объятия, о которых я мечтала, когда была восьмилетней девочкой. С тех пор прошло двадцать лет, а мечта по-прежнему оставалась мечтой. И осуществить ее суждено было именно Гордону Харту. Я сидела в кольце его рук и чувствовала, как на глаза набегают слезы.

Нужно было встать и зажечь свет, но я боялась пошевелиться. Это могло подстегнуть его к более решительным действиям, к чему я совсем не стремилась.

— Вы хотите, чтобы за вами поухаживали, да?

— Что? — Это было так неожиданно, что я не выдержала и рассмеялась.

Миссис Форрестер, мы могли бы провести еще несколько недель, обедая друг с другом дважды в неделю и наслаждаясь прелюдией. Потом я бы «поухаживал» за вами, мы бы достигли согласия, и недели через три вы легли бы со мной в постель. Вместо этого мы можем сделать это сейчас, и у нас будет три лишние недели счастья. Что вы об этом думаете?

— Я не могу. Мне очень жаль, но не могу. Я бы расстроилась и не сумела скрыть этого. Я себя знаю, — прошептала я, потупившись и уставившись на свои колени.

— Ладно… — Меня слегка огорчила готовность, с которой он согласился с моими доводами, но все же я испытала большое облегчение.

Мы тихонько переговаривались, сидя на диване в гостиной, прислушиваясь к шуму дождя и время от времени целуясь. С каждым новым поцелуем во мне разгоралось желание, и мы все крепче сжимали друг друга в объятиях, пока он не поцеловал мою грудь. Я всем телом рванулась к нему, мы взялись за руки и двинулись в спальню, торопливо лаская друг друга на ходу и чуть не опрокинув торшер. Он стал раздеваться, и я с изумлением заметила, что на нем нет белья.

— Черт побери, Гордон Харт, такой серьезный человек, целый день разгуливает по редакции без трусов! А если «молния» сломается? — рассмеялась я. Забавная была бы картина…

— Такого ни разу не бывало.

— А вдруг несчастный случай? Моя бабушка говорила…

Он громко захохотал, подошел ко мне и стал помогать раздеваться.

— Джиллиан, ты прекрасна… — убежденно произнес Гордон. Вскоре наши тела сблизились, переплелись, соприкоснулись, слегка отпрянули и соединились вновь. Мы лежали, крепко обнявшись, и нам было так легко, так просто… Мы стали приятелями. Это не было настоящей любовью, мы лишь очень нравились друг другу. Впервые в жизни мне не хотелось крикнуть: «Я люблю тебя!» Это было ни к чему. Мы просто обнимались, смеялись, и я чувствовала себя в ладу с миром.

С Гордоном было даже лучше, чем с Крисом. Мне это казалось странным: я ведь не любила Гордона. Но в этот день я прекратила сердиться на Криса. Я легла с Гордоном в постель вовсе не потому, что стремилась отомстить Крису за Мэрлин. Я отдалась Харту, потому что хотела этого и он мне нравился. Только и всего.

Я лежала в объятиях Гордона, смеялась, когда он рисовал на мне восьмерки, обводя пальцем груди, и вспоминала строчки из книги Хилари: «Только тот не предает мечту, кто целует радость на лету…»

Что ни говори, а октябрь выдался удачным: теплым, богатым на встречи и полным дел. Саманте повезло со школой, а я хоть и не сумела полюбить Нью-Йорк, но была близка к этому. Во всяком случае, не просто привыкла. Город благоволил ко мне и всячески старался угодить. Пора листопада всегда приходит в Нью-Йорк неожиданно и длится недолго, но это заставляет относиться к ней с особенной нежностью. Тот, кто в это время уезжает из города, навсегда запоминает его в золотистых тонах; тот же, кто остается, видит грязь, слякоть, а потом, летом, мирится с вонью и ужасающей духотой. Но в пору листопада Нью-Йорк прекрасен — красный, золотой, бурый, ясный, ветреный, бодрый; улицы становятся чище, люди ступают по ним, как будто маршируя; всюду царит запах жареных каштанов; в уик-энд город заполняют толпы молодых людей (хотя здесь хватает и своей красивой молодежи), которым некуда податься, поскольку лето уже кончилось, а кататься на лыжах еще рано. Это мое любимое время года, и если в моем сердце есть уголок и для Нью-Йорка, то только благодаря листопаду: двум-трем, от силы четырем неделям в конце осени.

На этот раз город расщедрился вдвойне. Эти волшебные недели были живее, бодрее и прекраснее, чем когда-либо. Нью-Йорк всегда напоминал мне потрепанную потаскушку, не слишком привлекательной внешности, которая время от времени бывает в хорошей форме. Именно такой порой был для Нью-Йорка октябрь.