Даниэла Стил - Зоя

— Это долгая история, — засмеялась она, чувствуя себя с ним удивительно легко. Затем Зоя вновь стала серьезной. — Мы все потеряли во время кризиса. — Она не скрывала, что с ней произошло. — Внезапно мы остались без средств, наши два дома пришлось продать, а также мебель, наряды и меха, даже фарфор. — Она впервые говорила об этом в присутствии Аксель, однако смущения не испытывала. — У меня на руках осталось двое детей, и не было работы. Во время войны я танцевала здесь, в Париже, в труппе дягилевского балета, потом еще в одной балетной труппе, но в 1929 году мне было без малого тридцать лет — многовато, чтобы снова стать балериной. — Зоя со смущенной улыбкой посмотрела на них обоих. Дальнейшее было для Аксель полным сюрпризом. — Я попыталась поступить в труппу Зигфельда, но ему нужны были высокие женщины, и я пошла танцевать в варьете. — У Аксель от удивления широко раскрылись глаза, а Саймон Хирш смотрел на нее с нескрываемым уважением. Немногие женщины так смело шагнули из богатства в нищету, немногие признались бы, что танцевали в варьете. — Это, должно быть, поразило вас, Аксель. Никто не знает об этом, даже мои дети. Это было ужасно. Я проработала в варьете полтора года, я ненавидела свою работу, и вот… однажды ночью, — ее глаза до сих пор увлажнялись, когда она вспоминала об этом, — когда я была на работе, в доме начался пожар, и я чуть не потеряла своих детей. Дети для меня — все, и я поняла, что больше никогда не смогу оставить их одних. Поэтому я собрала все оставшиеся вещи, переехала в гостиницу, одолжила сто долларов и вот… постучалась в дверь к Аксель. Не думаю, чтобы она догадывалась, в каком отчаянии я тогда находилась, — она с благодарностью взглянула на свою подругу, которая была вне себя от услышанного, — и мне очень повезло, что Аксель взяла меня. С тех пор я работаю у нее и надеюсь, что буду с ней всегда. — Она улыбнулась, не подозревая даже, насколько ее рассказ тронул их обоих, особенно Саймона: «И они жили счастливо до самой смерти…»

— Вот так история! — Хирш смотрел на нее с нескрываемым изумлением, а Аксель незаметно вытирала глаза кружевным платочком.

— Почему вы ничего не сказали мне тогда?

— Я боялась, что вы не возьмете меня. Я готова была на все, чтобы получить эту работу. Я даже указала вам свой титул, чего, конечно, в иной ситуации никогда бы не сделала. Если б я выступала в варьете, мне бы кричали: «Браво, графиня!» и свистели, а кто-нибудь выкрикивал бы из-за кулис: «Это наша собственная графиня!» — Все трое засмеялись, и веселее всех Зоя.

Только Аксель знала, как бы отзывались о Зое, если б узнали, что графиня Юсупова танцевала в варьете. — У каждого своя судьба. Во время войны здесь, в Париже, некоторые наши друзья ловили голубей в парке и ели их.

Саймон подумал о том, сколько ей всего пришлось пережить. Революция нанесла ей жестокий удар, вся ее семья погибла. Нет, это не просто женщина в красивом розовом льняном костюме. Это нечто большее.

Ему хотелось поскорее поближе узнать ее. После обеда, пролетевшего так быстро, он подвез их в отель «Ритц» по дороге на встречу с представителем французской фабрики, где он собирался заказать кое-какие новые ткани.

Он пожал руку Зое, когда она вышла из машины, и долго и внимательно смотрел ей вслед, думая, какая же она удивительная женщина. Теперь ему хотелось знать о ней все: как ей удалось бежать из России, как она смогла выжить, какой ее любимый цвет, как зовут ее собаку, чего она больше всего боялась в детстве. За какие-нибудь два часа он понял, что влюбился в женщину, женщину своей мечты. Он сорок лет искал ее, но сегодня, в Париже, в трех тысячах миль от дома, он ее нашел.

.. Как ни грустно это было сознавать, но пребывание их в Париже заканчивалось. Они хорошо провели время, а в последний вечер поужинали в ресторане «Кордон Бле» и пешком вернулись в отель, где Аксель посоветовала Зое хорошенько выспаться и поблагодарила ее за оказанную помощь в подборе осенней коллекции для салона. Она все еще находилась под впечатлением от рассказа Зои в ресторане «Георг V» и еще больше уважала ее за мужество.

С Хиршем они больше не встречались. Зоя не знала даже, уехал ли он. Она оставила ему записку, в которой поблагодарила за ленч и пожелала удачи, а потом они были очень заняты, заканчивая свои собственные дела. Они закупили еще кое-какие головные уборы и кое-что из ювелирных украшений у Шанель, а в последний день Зоя пошла за покупками для детей.

Она подыскала красное платье, которое хотелось Саше, а Николаю купила красивую куртку и пальто, несколько книг на французском языке, на котором он прекрасно говорил, и маленькие золотые часы от Картье, которые напоминали ей часы Клейтона. Саше она купила красивую французскую куклу и изящный маленький золотой браслет. Когда все вещи были уложены и наутро надо было выезжать в Гавр, Зоя после долгих колебаний решила пойти на полуночную пасхальную службу в православный собор Святого Александра Невского. Решение это далось ей с трудом, последний раз она ходила в собор с Клейтоном, князем Владимиром и Евгенией Петровной. Но Зоя знала, что не сможет уехать из Парижа, не сходив туда еще раз. Казалось, какая-то частица ее все еще оставалась там и она никогда не освободится, если не вернется туда еще раз. На родину ей пути не было, Санкт-Петербург давно был для нее потерян, но Зоя должна была прикоснуться к этой последней частице своей прежней жизни, почувствовать ее в последний раз перед тем, как она вернется в Нью-Йорк к своим детям.

Она пожелала Аксель спокойной ночи и в половине двенадцатого вышла на улицу и села в такси. Она назвала водителю адрес на улице Дарю, и, когда увидела собор, у нее перехватило дыхание… Он был такой же, как раньше… ничего не изменилось с той далекой ночи в канун Рождества, когда она пришла туда с бабушкой и Клейтоном.

Служба была столь же прекрасной, как и прежде.

Зоя молилась вместе с другими русскими, пела и тихо плакала, снова и снова вспоминая всех тех, кого ей так не хватало, — она ощущала их присутствие рядом с собой. В эти минуты ее охватила печаль, но и странное умиротворение; наблюдая за тихо переговаривающимися, идущими к выходу людьми, она внезапно увидела знакомое лицо, — правда, очень постаревшее, но она узнала: это была дочь князя Владимира Елена.

Зоя не заговорила с ней, когда та прошла мимо, и, медленно спустившись вниз по ступеням, с улыбкой посмотрела на ночное небо, желая им всем добра — душам, которые когда-то были частью ее жизни. Она взяла такси и вернулась в гостиницу, внезапно почувствовав себя постаревшей, а когда легла в постель, разрыдалась, но это были чистые слезы печали, которую залечило время и о которой теперь она вспоминала лишь изредка.