Даниэла Стил - Калейдоскоп

— Привет, малышка! Что, разговариваешь сама с собой?

— Я?.. Нет…

Хилари поспешно отвернулась, чтобы Джорджина не заметила, как она покраснела.

— Прошлой ночью было классно… Тебе в следующий раз больше понравится.

Хилари повернула к ней лицо. В этот момент, сама того не зная, она была очень похожа на свою мать.

— Нет! Не понравится! Не смей ко мне больше прикасаться, слышишь?

Она с угрожающим видом схватила лопату. Джорджина засмеялась и отошла, зная, что ночью в комнате у Хилари не будет никакого орудия защиты.

Его в самом деле не было, и Хилари подверглась таким же «ласкам», после которых наутро выглядела как тень. Спасения от ее соседок не было.

Когда спустя неделю к ним приехала инспектор, то посмотрела на Хилари и спросила, не слишком ли она утомляется на работе. Хилари, помедлив, покачала головой. Джорджина сказала ей, что если она пожалуется, то попадет в детдом, а там все это делают и иногда даже используют свинцовые оплетки от кабелей и бутылки из-под лимонада…

— Не то что мы с Мэйдой, — добавила она. Хилари им верила. Теперь все было возможно. Любое страдание. Любая мука. Она сказала инспектору, что все в порядке, и продолжала молча переживать свои ночные кошмары.

Так продолжалось семь месяцев, пока Джорджине не исполнилось шестнадцать и ее не отпустили, как подростка, способного вести самостоятельный образ жизни. Мать Мэйды освободили из тюрьмы под честное слово, и Мэйда вернулась к ней. Таким образом Хилари оставалась одна с тремя мальчишками. Вскоре на освободившиеся места должны были прибыть новые девочки, пока же Луиза, считая, что угрозы для нравственности нет, решила не утруждать себя запиранием дверей и тем самым лишила Хилари всякой защиты.

Однажды ночью мальчишки тайком прокрались к ней. Хилари, оцепенев от страха, видела, как они заходят и тихо закрывают за собой дверь. Она сопротивлялась, как могла, но уступила их силе, и они сделали то, ради чего пришли.

Утром Хилари позвонила инспектрисе и попросила, чтобы ее перевели в интернат. Причину она объяснять не стала. Ей пообещали оформить перевод через два дня.

С ужина Хилари прихватила нож и вилку и теперь была хорошо подготовлена к встрече незваных ночных визитеров. Один из парней чуть не лишился руки, остальные в страхе ретировались. Луиза, похоже, равнодушно восприняла известие о переводе девочки в интернат, а Хилари с радостью покидала се негостеприимный кров.

Ее поместили в отдельную комнату, потому что она только хандрила и не отвечала ни на чьи вопросы. Прошло две недели, пока доктора и воспитатели выяснили, что она все-таки здорова. Хилари была худа как палка и ослабла оттого, что не вставала с кровати, однако, как полагали, в коллективе к ней должна была вернуться жизнерадостность. Ее «болезнь» определили как «подростковый психоз».

Хилари назначили работать в прачечной, а для сна отвели койку в комнате, где помещалось еще пятнадцать девочек. Ночью там звучали такие же стоны и вздохи, которые издавала Мэйда, но к Хилари тут никто не приставал, с ней не разговаривали, ее не трогали.

Через месяц ее поместили в другой «дом временного проживания», «коллектив» которого состоял из трех ровесниц Хилари. Хозяйка была на этот раз приятная, не душевная, но вежливая и очень религиозная. Она часто говорила о боге, который карает тех, кто его не приемлет. Соседки по комнате пытались пробить панцирь, которым Хилари себя окружила, но в конце концов ее холодность и молчаливость оттолкнули их. Хилари ни с кем не могла найти общий язык, а на ее место прислали одиннадцатилетнюю, дружелюбно настроенную девочку, которая много болтала и всем улыбалась.

Срок пребывания в интернате оказался долгим, но Хилари так ни с кем и не подружилась. Она ходила в школу, работала и очень много читала — буквально все, что попадало ей в руки. Хилари для себя решила, что, раз хочет начать самостоятельную жизнь, — надо получить образование, а для этого много трудиться. Она понимала, что знания будут ее единственным спасением, по уши погрузилась в учебу и окончила школу с отличием.

На следующий день после вручения аттестатов старшая воспитательница вызвала ее к себе в кабинет и сказала:

— Поздравляю, Хилари, с успешной сдачей экзаменов.

Больше ее не поздравил никто. Никто не приехал на торжественный акт. Никто за девять лет не поинтересовался ее жизнью, и в будущем она никому не будет нужна. Такая выпала ей судьба, но Хилари с этим давно смирилась. Только бы удалось разыскать Меган и Александру…

Но теперь эта мечта казалась нереальной. В подкладке чемодана по-прежнему было спрятано десять тысяч долларов, но и они вряд ли могли бы помочь… «Обратиться к Артуру?.. А помнит ли он еще свою крестницу? Александре сейчас должно быть тринадцать, а Меган девять… я для них буду чужой…» — думала Хилари, понимая, что близких у нее нет никого.

Воспитательнице она без тени эмоций ответила:

— Благодарю вас.

— Теперь ты должна сделать выбор.

— Я?

Наверняка речь шла о чем-то неприятном. Хилари к этому привыкла и всегда была готова защищать себя от страданий, которым другие хотели ее подвергнуть. Она многому научилась в своем первом «доме временного проживания» и в интернате.

— Обычно, как ты знаешь, наши подопечные находятся здесь до достижения восемнадцати лет, но в данном случае, раз ты окончила школу на год раньше, то имеешь право оставить детдом, поскольку считаешься человеком, способным к самостоятельной жизни, хоть и несовершеннолетним.

— И что это означает?

Хилари недоверчиво, словно из-за бетонной стены, устремила на нее взгляд своих зеленых глаз.

— Это означает, что ты, Хилари, свободна, если желаешь. Или можешь остаться, пока не решишь, чем тебе заняться. Ты уже об этом думала?

Хилари хотела сказать: «Да, на протяжении каких-то четырех лет…» — однако ответила:

— Да, немного.

— И?..

Воспитательница подумала, что этот разговор напоминает удаление зуба, но подавляющее большинство этих детей были такими — слишком травмированными жизнью, и с их трагедией ничего нельзя было поделать.

— Ты не хочешь посвятить меня в свои планы?

— Это обязательно?

Хилари решила, что отсюда так просто не отпускают — надо дать что-то вроде честного слова, как при условном освобождении из тюрьмы. Но воспитательница покачала головой:

— Нет, Хилари, не обязательно. Я просто хотела бы тебе помочь, если смогу.

— Ничего, я справлюсь сама.

— Куда ты собираешься ехать?

— Наверное, в Нью-Йорк. Это мой родной город. Я его знаю.

Хотя Хилари провела в Нью-Йорке лишь первую половину своей жизни, он по-прежнему казался ей домом. И, конечно, там были ее сестры…

— Это большой город. У тебя там есть друзья? Хилари покачала головой. Странный вопрос. Если бы были, разве она провела бы столько лет в интернате для беспризорников в Джексонвилле? Теперь друзья ей были не нужны. У нее имелось десять тысяч долларов — на всякий случай. А нужны были только работа и жилье. Наверняка Хилари знала одно — что в детдоме не останется.