Айя Субботина - Исповедь Плейбоя [СИ]

Но я просто в ступоре.

Руки сами тянутся за новой сигаретой, пока Эвелина снова отворачивается к воде и как будто совсем не чувствует резких порывов ветра, которые треплют ее платиновые волосы. Если немного дофантазировать, то сейчас она почему-то больше всего похожа на Медузу с серпентарием на голове, и я только что получил свою дозу превращающего в камень взгляда.

— Что ты собираешься с этим делать? — решаюсь спросить, только когда от сигареты остается куцый окурок.

— С чем — с этим? — уточняет она.

— Ты же золотая девочка, зачем терпеть? — Не знаю, как еще донести мысль, что ей просто надо валить на все четыре стороны, и при этом не получить еще один щелчок, и не лезть в дебри, в которых все равно ничего не смыслю.

— Руслан, не надо, — немного раздраженно огрызается она. — Ты ничего не знаешь о моей жизни.

В самом деле — не знаю.

И не хочу узнавать.

Но.

— Разве женщина не должна хотеть детей от человека, с которым связалась до состояния «брак до крышки гроба»?

Получается слишком едко, но это только потому, что мне в самом деле, с какого хера, не все равно. Кто она такая? Призрак, который пару раз без приглашения вваливался в мою жизнь и исчезал до того, как я успевал совершить обряд изгнания. Это как незавершенный гештальт или секс без оргазма, или любимый десерт, последнюю порцию которого уводят у меня из-под носа. Дно, блин, чертовой бутылки, которую нужно выжрать из горла, чтобы успокоиться. И чем больше я узнаю Снежную королеву, тем больше мне кажется, что она так и останется призраком, который будет иметь мне мозги до тех пор, пока я не окроплю ее святой водой.

— Я не знаю, что должна хотеть женщина, — признается Эвелина, пока я пристраиваюсь рядом и мы просто смотрим в одну точку с одного и того же ракурса. — Но я не племенная кобыла, чтобы рожать маленьких Шаповаловых.

Резонно.

— Так уходи от него, Кошка. — Зачем я только что это сказал? Зачем подвел разговор к пропасти, в которую она столкнет его своим «нет»?

Эвелина поворачивается ко мне и на миг кажется, что сейчас я точно получу по роже. Кто я такой, чтобы учить бриллиантовую девочку как строить личную жизнь? Может быть, ей нравится унижение? Может быть, она слишком сильно его любит, чтобы порвать одним махом?

— Ты учишь меня уходить? — Она намеренно и прицельно бьет в самое больное место. Сильно и беспощадно, и я чувствую себя Смаугом, которого прикончили одной-единственной стрелой[1]. — Ты?

— Эвелина, просто заткнись, — предлагаю я, потому что есть темы для разговоров, есть неприятные темы для разговоров, а есть сраное нерушимое табу и это — моя «работа». — Даже не начинай.

— Почему? Ну давай, скажи, как надо уходить от того, что противно?

Она правда ждет, что я покаюсь, морально бухнусь на колени и буду рыдать горючими слезами о своей пропащей жизни?

— Кто тебе сказал, что мне противно? — отвечаю вопросом на вопрос, и ее реакция лучше тысячи слов говорит, что Эвелина была готова услышать все, что угодно, но только не это. — Кошка, не разочаровывай меня, или уже, наконец, снимай розовые очки. И если ты опять собираешься назвать меня придурком, — предугадываю ее реплику за приоткрытыми губами, — то я уже понял и принял.

Эвелина плотно накидывает капюшон и хоть ее лицо до сих пор передо мной, она умело маскирует эмоции в глубине его тени.

И у нас как-то резко заканчиваются темы для разговоров, и меня почти мутит от разноцветных домов на набережных над каналами, и от снега, и от мороза. И от того, что для нас совсем ничего нельзя сделать. Потому что я могу дать ей только секс, а она мне — отменную еблю мозгов, а я точно не готов переключаться на такие отношения.

— Хватит приходить и выпрашивать лакомство, Кошка. Хочешь меня трахнуть? Без проблем. Но трахай меня, а не мой мозг.

Она просто смотрит, и смотрит, и смотрит. И молчит, как немая.

Хочется встряхнуть ее, чтобы шестеренки встали на место, и ее голова начала работать нормально, хотя бы как в тот день, когда залезла в мою машину и не хотела ничего, кроме простой физической разрядки. Так намного проще, понятнее и укладывается в парадигму моей жизни.

— Прости, — наконец, говорит Снежная королева. Безликое пустое слово. Все, на что она способна после затяжного внутреннего монолога — это написано у нее на лбу. — Сделай одолжение — не возвращайся в мою жизнь хотя бы с Лизой. Это ведь совсем не сложно? Мне просто нужно немного времени, чтобы тебя потерять.

Я не хочу ее останавливать, когда Эвелина медленно спускается с моста и сливается с прохожими.

Я не хочу.

Не хочу.

Хочу.

Под бой курантов Юра вручает мне продолговатую коробочку с золотым оттиском известного ювелирного бренда.

— Надеюсь, понравится, — подталкивает меня открыть и, в конце концов, делает это сам.

Широкая лента бриллиантового браслета красиво смотрится на черном бархате подушки. Настолько безупречно, что даже брать не хочется. Но Юра успевает и тут: сам надевает этот наручник на мое запястье и пытливо ждет всплеска радости.

— Очень красивый, спасибо. — Целую его в губы. — Запомнил, да?

— Чтобы ты не думала, что я ничего не замечаю, — говорит он с толикой укоризны.

Неделю назад, когда мы ходили по магазинам в поисках подарков под елку всем нашим родственникам и друзьям, Юра пару раз нервно поинтересовался, чтобы я хотела получить под елку. Было видно, что у него нет ни малейшего представления о том, чем меня можно порадовать, и я просто облегчила ему задачу, как бы невзначай притормозив около витрины ювелирного.

Мой подарок такой же официально-выхолощенный: запонки с лаконичными камнями, то что нужно для его многочисленной коллекции. Даже не уверена, нет ли у него похожи или даже точно таких же, потому что давно перестала обращать внимание на мелочи и детали.

Мы не устраиваем пышное торжество, потому что мать юры совсем плоха и ее отпустили из больницы только на сутки.

У моей свекрови третья стадия рака. Болезнь задала такой темп, что этот Новый год, скорее всего, станет последним в ее жизни. И она решила успеть все. Разве что не полететь на Марс. А внук стоит номером один в ее списке обязательных предсмертных дел.

Поэтому все семейство Шаповаловых решило, что я просто обязана родить ребенка, чтобы потешить умирающую. А я, как последняя бездушная тварь, не могу найти ни единого оправдания, почему должна принести себя в жертву на алтаре чужой жизни.

Зато у Юры дела резко пошли на лад: его отец всецело посвятил себя заботе о жене, и мой жестко и агрессивно перетягивает на себя одеяло. Весь ушел в бизнес, и в этом есть одно несомненное преимущество: он так увлечен работой и миром больших денег, что перестал таскаться по клубам и больше не является домой в вонючем облаке духов из категории «мидл маркет». С его рубашек исчезла губная помада, Юра больше не сидит, уткнувшись носом в телефон — теперь он по нему разговаривает с людьми из большого бизнеса. Он устраивает мне феерический секс даже если поздно возвращается домой или утром, перед тем, как уйти.