Элли Кеннеди - Счет

– Вполне неплохая, – туманно отвечаю я. – Начало сезона у нас задалось. Хотя в прошлом году мы выиграли в «Морозной четверке».

Он кивает.

– Тоже выигрывал его на третьем курсе. В Бостонском университете.

– Здорово. В смысле поздравляю.

Лицо мистера Хейза совершенно ничего не выражает, и я не уверен, что сейчас происходит: мы меряемся достижениями? Если так, то, может, мне стоит упомянуть, что я выигрывал там и в позапрошлом году? Но я сижу молча. К счастью, в гостиную возвращается Элли с моим пивом, к которому я тянусь как к спасательному кругу.

– Спасибо, детка.

Мы застываем в ту же секунду, как это выражение слетает с моего языка. Вот незадача. Надеюсь, мистер Хейз ничего не слышал.

Он сидит совсем рядом. Естественно, он все слышал.

Я откручиваю крышку и делаю давно желанный глоток.

– Ну, что я пропустила? – спрашивает Элли чересчур веселым голосом.

– Вон тот красавчик только что рассказывал мне, как выиграл кубок «Морозной четверки», – насмешливо произносит ее отец.

Черт побери.

Это будет длинный День благодарения.

Ужин просто ужасен. Нет, я говорю не про еду: для человека, который заявляет, что не умеет готовить, Элли справилась великолепно. А вот сам процесс поглощения пищи кажется мне невыносимо мучительным. Разговор не клеится. Мистер Хейз, кажется, изо всех сил старается задеть меня. Его коронная фраза этого вечера – «ну конечно». Только он произносит ее безразлично-снисходительным тоном, отчего мне хочется отпраздновать День благодарения в нашем пустом доме в Гастингсе.

Когда Элли говорит отцу, что в следующем году я буду учиться в юридической школе, он произносит: «Ну конечно».

Когда она рассказывает, что у моей семьи дом на Манхэттене, он произносит: «Ну конечно».

Когда я благодарю его за приглашение на ужин, он произносит: «Ну конечно».

Это просто ужасно.

Честно, я изо всех сил стараюсь быть вежливым. Я спрашиваю его, что значит быть профессиональным скаутом, и получаю лишь невнятный ответ длиной в одно предложение. Я хвалю его дом, на что он бухтит только «спасибо».

В конце концов я сдаюсь, зато Элли с большим удовольствием заполняет неловкую тишину. Мистер Хейз, кажется, возвращается к жизни, только когда она начинает рассказывать ему про свою пьесу, занятия, предстоящие прослушивания и прочие новости. Заметно, что он безумно любит свою дочь, потому что с таким вниманием слушает каждое ее слово, как будто Элли делится с ним секретами вечной жизни. Но один раз он бросает сердитый взгляд и на нее: когда мистер Хейз спрашивает, поддерживает ли она контакты с Шоном, и Элли признается, что они вместе пили кофе.

– Этот мальчишка никогда мне не нравился, – бурчит мистер Хейз.

Ну хоть в чем-то мы с ним единодушны.

Элли доедает свою порцию картофельного пюре с соусом и, прожевав, возражает.

– Неправда! Вы всегда отлично общались, когда мы приезжали навестить тебя.

Ее отец усмехается. Вы только посмотрите, у него есть чувство юмора. Никогда бы не подумал.

– Он был твоим парнем. У меня не оставалось другого выбора, как только найти с ним общий язык. Теперь, когда вы расстались, мне больше не нужно притворяться, что он мне нравился.

Я прикрываю рот салфеткой, пряча улыбку.

– Мальчишка был целиком зависим от тебя, – продолжает мистер Хейз. – И мне не нравилось, как он смотрел на тебя.

– И как он смотрел на меня? – осторожно спрашивает Элли.

– Как будто ты для него целый мир.

Она хмурится.

– Разве это плохо?

– Невозможно плохо. Нельзя боготворить кого-то до такой степени. Это нездорово, Эй-Джей. Если вся твоя жизнь вращается вокруг чего-то – кого-то – одного, то с чем ты останешься, когда этот кто-то уйдет из твоей жизни? Абсолютно ни с чем. – И он снова угрюмо повторяет: – Это нездорово.

Джо Хейз очень приземленно смотрит на вещи. Как это ни странно, но я впечатлен.

– Знаешь, ты только что заставил меня сочувствовать Шону. Давайте поменяем тему. Дин, расскажи папе о своей последней игре.

Я уныло вздыхаю.

– Ты серьезно? О той, где меня удалили до конца матча?

Ее отец выдает свое фирменное «Ну конечно».

Разговор опять получается нескладным. Я испытываю настоящее облегчение, когда приходит время убирать со стола, и рьяно принимаюсь помогать Элли собирать посуду. У нас осталась половина индейки, и мистер Хейз, пошатываясь, поднимается и тянется за блюдом.

– Нет, папа, – строгим голосом говорит Элли. – Иди досматривай матч. Мы с Дином сами все уберем.

– Я не инвалид, Эй-Джей, – ворчит он. – И прекрасно могу донести одно блюдо до кухни.

Но стоит ему произнести эти слова, как тарелка начинает вихлять в его руке, или, скорее, его рука дергается, а за ней и блюдо, которое в мгновение ока выскальзывает из его пальцев и падает на паркет.

Фарфор разбивается на части, а жирная индейка скользит по полу. Я тут же ставлю собранные тарелки и торопливо обегаю стол. Элли делает то же самое, и мы сталкиваемся лбами, когда наклоняемся за одним и тем же осколком.

– Проклятье! – ругается мистер Хейз. – Я все уберу.

– Нет . – В голосе Элли сейчас уже нет строгости, он звучит по-командирски. Она выхватывает у меня осколок и говорит: – Дин, ты не мог бы отвести папу в гостиную и проследить, чтобы он там и оставался?

Ее отец смотрит на меня убийственным взглядом, от которого сжимаются яички, но что-то мне не хочется перечить сейчас разъяренной Элли. Сдержав вздох, я осторожно сжимаю руку Джо и вывожу его из маленькой столовой.

Мрачное выражение не исчезает с его лица, даже когда он усаживается на диван.

– Я бы мог и сам все убрать, – сообщает он мне.

– Знаю. – Я пожимаю плечами. – Но, по-моему, мы правильно сделали, что ушли оттуда. Для такой малышки невероятно, но ваша дочь вселяет страх, когда пытается добиться своего.

Уголки его губ едва заметно приподнимаются. Силы небесные, я что, почти заставил его улыбнуться?

Но его лицо в мгновение ока опять становится непроницаемым. Понизив голос до тихого шепота, мистер Хейз спрашивает:

– Чего ты хочешь от Эй-Джей?

Я неловко ерзаю на месте.

– Не понял вопроса.

– Я вижу, как ты смотришь на нее. – В его челюсти начинает дергаться мускул, но я не пойму, то ли от гнева, то ли из-за болезни. – Она тебе нравится.

– Конечно, нравится, – смущенно отвечаю я. – Мы же друзья.

– Не вешай мне лапшу на уши. Я пожил на свете побольше тебя, красавчик. Думаешь, не вижу, когда парень охвачен страстью?

А я-то думал, что наш разговор за ужином был неприятным.

– Я все понимаю. Она умная, красивая, как и ее мама. И заботливая – порой даже чересчур, – признается он. – Если она любит тебя, то будет ставить твои интересы превыше собственных.