Ада Самарка - Игры без чести

Оранжевая весна среди морозов растопила многие сердца, и после революционных событий в атмосфере эйфории, белой пурги и теплого глинтвейна был заключен не один брак. Славка, как всегда, ничего не знал, влиятельных знакомых среди политических деятелей у него не имелось — заказы на агитационную продукцию поступали сами собой, без откатов и прочих вариантов. Когда вечером глава Центризбиркома объявлял о результатах, согласно которым победителем президентской гонки стал «ставленник рыжего таракана» — на протяжении полугода, похожий на Иосифа Кобзона, глядящий с билбордов по всему городу со слоганом «ТОМУ ЩО…», Славке было как-то все равно. В этом было бы глупо сомневаться, ведь в стране все давно было скуплено и поделено, и уступать власть посторонним людям никто не собирался. Телевизионный эфир отдаленно напоминал советское время — навязчивая пропаганда премьерских добродетелей: вот он в шахтерском городке общается с рабочим народом, вот он «срочно вылетел» туда, где беднотища и голытьба, отрезанная от объективных новостей, молится на него как на Бога. Все обстоятельно и убедительно, как четыре года спустя в России. Но буквально через полчаса после эфира с главой Центризбиркома Киваловым и к Славке домой, без звонка, примчались Вадик с какой-то девицей, обвязанные оранжевыми ленточками.

— Быстро собирайся! Оденься тепло, у тебя есть лыжный костюм?

Девица — румяная, раздухарившаяся — без разрешения полезла в шкаф в прихожей.

— Оранжевое что-то есть?

— Ты что, охренел? Куда вы собрались?

— На Майдан! Наши все уже там, так, давай быстро! Где лыжный костюм?

— Я Ане отдал…

— Но он же мужской! На хрен он ей?

— Мы расстались, не знаю…

Девица, перелопатив полку с шарфами и перчатками, вытянула рыжий женский платок с символикой Совета Европы — сувенир из Брюсселя.

— Я возьму, ага?

— Давай одевайся, стоять долго будем. Так, зайчик, пойди поставь чайник. Ты этой Ане термос не отдавал, я надеюсь?

— Нет…

Уже в лифте девица торжественно, как пионерский галстук, повязала Славке на рукав куртки пластиковую оранжевую ленточку.

На центральной площади и впрямь стояло много людей, и это ничем не напоминало пьяненькую толпу на День города или какой-то другой праздник. Все были трезвые, не толкались, в воздухе витало что-то незнакомое, тревожное и страшно возбуждающее (не в сексуальном плане, конечно). Такое, что хотелось сбросить труху, вскочить на баррикады и, размахивая над головой содранной курткой, проявить себя как мужчина и человек. В воздухе пахло приключениями и азартом, куда более интенсивными, чем все то, что с хрустом ломало скуку на гонках стритрейсинга и загородных состязаниях по пейнтболу.

Стоять было холодно, они периодически садились в Вадиковский красный спортивный «Ниссан» и ехали большим кругом через Институтскую, мимо Лавры, через мост Дружбы народов на площадь Леси Украинки, к большому белому зданию Центризбиркома, сигналя «Ю-ЩЕН-КО!» и ловя одобрение в толпе на тротуарах.

Чуть позже, поддавшись на уговоры бойкой девицы, Славка отпечатал несколько огромных транспарантов со словами «КИВАЛОВ ПИДРАХУЙ» («посчитай», по-украински), с которыми они получили обширную поддержку среди единомышленников на Майдане и перед зданием Центризбиркома. Транспаранты потом быстро разошлись среди многочисленных новых знакомых. Реакция народа оказалась совершенно неожиданной для правящей власти, которая рассчитывала, что выйдет пара калек с флажками, помашет, на том и разойдутся, как бывало до этого. Но нет, на Майдан вдруг ринулся весь средний класс, от которого такого не ждали. Несмотря на холод, простаивающий бизнес и прочие неудобства, офисные работники и менеджеры среднего звена вдруг массово подхватили идею оранжевой справедливости. Оранжевый оказался очень удачный цвет, свойственный мировоззрению прогрессивной молодежи и омолаживающий всех остальных: обнажившийся вдруг изъян в течении социально-политической жизни будто таил в себе массу прочих чудес. Ну а рыжие шапочки, шарфики и значки потом стали брендом, очень успешным, пока сын нового президента не был уличен в каком-то неприятном скандале, связанном с единоличным обладанием правами на него. Вообще, весь этот фантастический политический переворот был совсем не страшным, это было как какой-то флэшмоб, как игра.

Именно с Майдана вспыхнула Славкина вторая молодость. Ей было пятнадцать лет — одевалась во все черное, читала Кастанеду, Маркеса, Фаулза и была как-то печально мудра, в своих суждениях напоминала видавшую жизнь тетку. Все ее движения были жесткими, зрелыми и полными усталости человека, проработавшего всю жизнь. Девочка курила «Винстон» и разговаривала приятным глубоким голосом. Конечно, Славка не был ее первым мужчиной. Когда было еще темно и слякотно, они часами сидели в уютных прокуренных «кнайпах» для духовно и материально обеспеченной молодежи, всяких «кофейнях-антресолях» и иже с ними, и разговаривали на умные темы. Потом ехали к Славке домой и долго, со вкусом, занимались любовью. В какой-то момент Славка даже подумал, что, наверное, влюбился. Она часто вспоминалась ему во внеурочное время — с распущенными волосами в дверном проеме, освещенном низким зимним солнцем, с солнечными пятнами на лоснящемся ламинате, босая, в его рубашке. Они познакомились в культовом месте киевской и не совсем киевской молодежи — в подземном переходе под бывшей площадью Октябрьской Революции. В состоянии эйфории и человеколюбия они с Вадиком и его девицей прибились к стайке каких-то студентов с гитарой. Вадик, несмотря на часы «Радо» и рубашечку «Кашарель», вполне сходил за своего в любой компании — прыщеватенький, лохматый, глаза горят, говорит на их языке, братается со всеми, пьет пиво из горлышка. Девчонки поглядывают с правильными чувствами — насмешкой, вызовом и тихой настороженностью. Славка, впрочем, снискал определенную известность во время своего недолгого пребывания под землей (ни до, ни после этого он не бывал больше в торговом центре и переходе под самым сердцем столицы, где тепло и сладко пахло картошкой фри, от метро несло болотной вонью цветочного склада, а в воздухе висел густой табачный дым). Сопляки-студенты, помимо разговоров об оранжевых делах, периодически подкатывали к нему со всякими коммерческими проектами. Ох, и умиляли они Славку своей провинциальной напористостью, максимализмом и самолюбованием. Они пытались с ним спорить, причем сразу агрессивно, с напором, как принято, наверное, в институтах, подвергать сомнению правильность того или иного течения. Современные мальчишки вдруг все оказались какие-то низкорослые, тщедушненькие, многие с серьгой в ухе и с хвостиками. А девочки все, наоборот, выглядели старше своих лет. С той девочки, утомленной ночным революционным дежурством, начались их первые, не совсем удачные игры без чести.