Ада Самарка - Игры без чести

Это было как с лягушками, только сильнее. Интерес перехватывал дыхание. План знакомства, красивые слова: ведь все такие женщины верят в сказки, потому и читают книжонки в голубых и розовых обложках с цветами… но нет, это слишком просто. Интересно то, почему она пойдет на это и как поступит потом. В перспективе грехопадения Вадик не сомневался уже ни капли. У неспешно отдаляющейся Валерии было все то же, что и у других женщин — под коричневыми брюками угадывалась округлая теплая попа, под бежевой кофтой — изгиб спины с мягко очерченным позвоночником и лопатками, наверняка с парой-тройкой редких крупных родинок, волосы, если отмахнуть, оголят нежную белую шею и мочки ушей, аккуратные, девичьи еще, с пушком, наверное, и запах, конечно, сильный запах реализовавшейся, выполнившей свою миссию женщины — запах дома, молока, хлебной корочки и полевых цветов с травами.

— Ну что, спорим, что ты трахнешь ее.

— Кто, я?

— Ты, чтобы не сомневался, да ты же прынц! Тебя бабы любят за волосы в первую очередь, думая, что ты романтик. А романтика — это самое главное в подобных вопросах.

Валерия уже почти скрылась из виду, затерявшись в толпе. Кривенькая, выложенная бетонными плитами дорожка диагонально пересекала засеянное вытоптанной травой пространство между многоэтажками, упираясь в неказистое здание какой-то бойлерной, обнесенное серым забором.

— Зачем?

— Чтобы ты понял, что женщины все одинаковые… Да какая разница зачем, ты какие-то глупые вопросы задаешь…

— Я не могу так, как ты, трахать… какое мерзкое слово вообще…

— Ты ее хочешь?

— Да, наверное…Да, конечно да, потому что безумно захотелось заглянуть за окно крошечной гостинки — четыре метра кухня, даже стол не поставишь, комната такая маленькая, что есть место только для раскладного диванчика и письменного стола у окна… и они же бывают так пронзительно счастливы, эти семьи, живущие на двести долларов в месяц, имеющие какие-то свои традиции, праздники, маленькие мирки, белые эмалированные судочки, оливье по праздникам, с сидячей ванной без кафеля и с такой штукой, на которой сохнет белье, которую можно регулировать по высоте, чтобы поднимать под потолок…

Примерно в сорока пяти минутах езды от солнечного, в новых многоэтажках харьковского массива с его «Биллами» и «Аладдинами», в куда более неблагополучном Лесном (хотя и со своими преимуществами) жила молодая мама Любовь, которая, сгорбившись, быстро катила по серым улицам среди обшарпанных панельных девятиэтажек коляску с дочкой и мечтала о счастье. Иногда она чувствовала себя настолько несчастной, что в этих муках будто открывалось какое-то новое, очищающее и превозносящее свойство, отчего появлялось незнакомое торжественное и почти улыбчивое отчаяние. Отчаяние иногда и вовсе переходило в радость — Любовь шла размашисто и быстро, коляска весело подпрыгивала на ухабах, образованных вспучившими асфальт корнями тополей, какими засажен весь Лесной массив. Она шла, предчувствуя близость развязки — ведь черная полоса не может длиться бесконечно! Избавление виделось ей чаще всего в образе денег, случайно оказавшихся под колесами коляски на дороге. Как именно будет выглядеть эта находка, Любовь точно не знала, иногда сознание рисовало размытые очертания то коричневого кошелька с круглыми металлическими шариками на застежке, как у бабулек, то полупрозрачный, свернутый кирпичиком пакет с едва различимыми пачками зеленых банкнот внутри, иногда, в особо мрачные дни, она злобно думала о простом стольнике, выпавшем из кармана толстума и прилипшем к парапету, наполовину в луже. Еще Любовь играла в лотерею. Белую с красными полями бумажку заполняла всегда на гривну, не больше, рассуждая, что за благосклонностью фортуны стоят иные, не количественные механизмы. Зачеркивала шесть цифр всегда не глядя, ничего не рассчитывая и не подгадывая, в исступленном состоянии, вкладывая в каждое движение ручки всю свою отчаянную мольбу, доверившись всем светлым высшим силам, которым должно быть уже давно ясно, что эти деньги больше всего на свете нужны именно ей. Самое главное: она бы родила тогда второго ребеночка…

Любе казалось, что деньги — это то, что решит абсолютно любые проблемы, и тому, кто выдумал поговорку «не в деньгах счастье», хотелось плюнуть в лицо. Потому что любая сумма, даже те тысяча гривен, не выплаченные ей в собесе, как единоразовая материальная помощь при рождении ребенка, — и то что-то да решили бы. На получение денег давалась справка из ЗАГСа, действительная в течение месяца, затем нужно было взять справку из налоговой ее родной Мены, на Черниговщине, что она не зарегистрирована как частный предприниматель, и справку из службы занятости, что она не стоит у них на учете. Главная справка выдавалась в собесе, где приемные часы были явно не рассчитаны на количество желающих получить полагающиеся им дензнаки, очереди были огромными, и сидеть там с полуторамесячной Алинкой было очень тяжело. Когда все справки были собраны и заканчивался срок действия справки из ЗАГСа, оказалось вдруг, что нужно еще собрать те же справки, только из налоговой и центра занятости Святошинского района (другой конец города), где прописан ее муж.

С мужем, собственно, тоже были проблемы. Павел числился преподавателем истории в средней школе, но на самом деле писал книгу. По ряду вполне объективных причин, и тут Любовь не могла не согласиться, ему пришлось оставить школу и посвятить себя куда более благородному и творчески наполненному делу, ведь дома он работал неистово, с душой, с переживаниями, до глубокой ночи стучал по пожелтевшей от времени клавиатуре старенького триста восемьдесят шестого пентиума с пятнадцатидюймовым экраном-аквариумом. Потому сказать, что он не работает, как-то не поворачивался язык, а в успех мужниного детища Любовь верила безоговорочно, ведь любой труд вознаграждается, просто единственное неудобство — что не сразу и нерегулярно.

Сама Любовь работала когда-то секретарем-референтом в крошечной туристической фирмочке, которой и нет сейчас в помине. У нее было незаконченное высшее, вернее, когда по беременным обстоятельствам пришлось писать заявление об уходе, стало нечем платить за МАУП, где она училась на втором курсе факультета экономики и управления бизнесом. МАУП — этот один из первых частных вузов — ей не очень-то и нравился, просто приняли ее туда, законченную троечницу, без единого вступительного экзамена, да и толком без собеседования — лишь бы деньги платила. Люба как раз устроилась на дико престижную, по тогдашним меркам, работу — с трудовой книжкой и зарплатой в триста, так что могла платить за обучение.