Дженет Таннер - Возвращенный рай

Составные элементы для возникновения такого романтического чувства были, конечно, налицо – красивый француз, который унаследует титул и поместье, на десять лет старше ее, – и Шарль умело использовал эти сильные козыри, чтобы стать неотразимым. Он ухаживал за ней на французский манер – цветы, подарки и экстравагантные комплименты, заставлявшие ее чувствовать себя самой желанной женщиной в мире. Это ей льстило, очаровывало. Ее охватывал благоговейный трепет от ощущения мнимой власти над ним и от самого вида этого мужчины.

Но теперь имбирное покрытие слетело с глазированного пряника. После шести лет замужества с ее глаз спала пелена, она увидела слабости его характера, о которых ранее и не догадывалась. Кэтрин теперь видела в нем не столько хозяина своей судьбы, сколько раба традиции, – того, что он называл ответственностью за наследие; движимого больше всего желанием сохранить существующее положение вещей, нежели искать неизведанные пути и, прежде всего, жаждущего единственного – заслужить благосклонность своего отца. Сначала она чувствовала разочарование и нетерпение, потом досаду. И эта досада не проходила, она медленно перерастала в отвращение, потом в открытый бунт. Кэтрин не была больше ребенком, которая приехала в поместье де Савиньи – восторженной невестой с влажными от восхищения глазами. Атмосфера страха в замке, где слово Гийома было законом, нацеленным на сохранение династии, способствовала переменам в ней, а рождение сына и начало войны ускорили их. Приход немецких оккупационных войск и отношение к ним семьи де Савиньи завершили этот процесс.

– Не понимаю, как ты можешь обращаться с ними столь учтиво, – говорила она.

– Мы уже пережили такое, Катрин. – Он произносил ее имя на французский манер. – У нас нет другого выбора как ладить с ними.

– У нас тысяча вариантов поведения! – Ее гневные, темно-карие глаза начинали сверкать. – Ах, я понимаю, что у нас имеются определенные дела с фон Райнгардом. Теперь он возглавил район, заменив Бюхлера, и твоему отцу приходится вести с ним переговоры от имени всех, кто проживает в поместье и в деревне Савиньи. Но совершенно необязательно проявлять к нему дружеские чувства. И, конечно, мы не обязаны приглашать его на обед! Это чудовищно!

– Но очень полезно для нас. Очень. Ты понимаешь, как он может все нам осложнить, если захочет. Важно его задабривать, ради интересов всех.

– Может быть, ты так считаешь, но не я.

– Будь благоразумной, Катрин. Умоляю тебя, – взмолился Шарль. – Неужели непонятно, что мы будем нарываться на неприятности, если займем такую позицию?

– Мне наплевать. Я не стану обедать с этим ублюдком. Не могу. Если попытаюсь, то просто задохнусь от злости. Скажи, что у меня разболелась голова, я тебе разрешаю. Говори, что вздумается – я тебе не помешаю.

– Он сразу все раскусит. Ты же никогда не болеешь. Он очень обидится, Катрин.

– Но не так сильно, как если я скажу какую-нибудь резкость о Гитлере, а я не гарантирую, что не скажу. – Глаза ее сверкали как молнии, и Шарль беспомощно покачал головой.

– О, Катрин, Катрин, что мне только делать с тобой?

– Тебе совсем необязательно что-нибудь делать. Просто не мешай мне следовать своим принципам.

– Все это прекрасно. Но можем ли мы такое позволить себе?

– О чем речь? Немцы же паши враги! Не стану общаться с ними только ради того, чтобы сделать приятное твоему отцу.

– Не моему отцу. Мне.

– Разве это не одно и то же, – вспыхнула она. Кэтрин увидела, как он весь побелел, и ощутила укор совести, понимая, что зашла слишком далеко.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – ответила она уклончиво. Чтобы сказать ему, что он пойдет на все – абсолютно все, – чтобы добиться благосклонности в глазах отца, этот момент неподходящ. Что он принесет любую жертву – свои принципы, семью, поступится ее уважением – лишь бы оказаться тем сыном, какого в нем хочет видеть отец. Если только она ступит на эту дорожку, то наговорит ему гораздо больше, чем надо. Отец сожалеет о слабости его характера, его неспособности хоть в чем-то, отстоять, отспорить свое мнение, и чем больше Шарль старается угодить отцу, тем больше тот презирает сына. Она могла бы даже сказать, каким жалким он кажется ей; его вечное ползание на брюхе вызывает у нее омерзение. Но инстинктивно Кэтрин знала: если такие слова будут произнесены – всему конец. Когда-нибудь она скажет об этом, но не теперь.

– Катрин, – он переменил тон. – Ты должна понять, почему мой отец ведет себя таким образом. Он лишь старается сделать жизнь терпимой – не только для нас, но и для всей семьи, для всех, кто от нас зависит, – рабочих поместья, жителей деревни, всех остальных. Нравится нам или нет, но немцы тут командуют, несмотря на всю трепотню Петена о том, что «страдания способствуют возрождению Франции». Разве ты не знаешь, чем кончают те, которые оказывают сопротивление? Их ловят, пытают и расстреливают. А так, по крайней мере, мы можем продолжать жизнь почти без помех. Этого нельзя недооценивать.

– Вот как? А когда война кончится и немцев вытурят вон, какая жизнь будет нам уготована тогда? Сможешь ли ты примириться с совестью, зная, что умиротворял врага – сотрудничал с ним?

– Мы все хотя бы останемся в живых! – резко ответил Шарль. – Задумывалась ли ты над тем, что случится, если мы начнем их доводить, Катрин? Ведь пострадаешь не ты одна. Пострадает и Ги. Подумай хотя бы о нем. А если ты не хочешь думать, что же ты за мать?!

При упоминании о сыне щеки Кэтрин вспыхнули.

– Не втягивай сюда Ги!

– Но разве тебе непонятно, что он давно втянут? Нацисты не считаются ни с детьми, ни с кем другим.

– А как же ты тогда можешь принимать у себя за обеденным столом одного из подобных типов?

– Генерал фон Райнгард – солдат, который волею судеб руководит этим регионом. Он не гестаповец и не эсэсовец. Те – настоящие дьяволы. Да и некоторые наши люди в полиции Виши не лучше, должен признать к своему стыду.

– Типичные французы, – вырвалось у Кэтрин негромко.

– Что ты сказала? – жестко спросил он. Его терпение, наконец, лопнуло.

Она не ответила, опять почувствовав острый укол совести, понимая, что говорит не то и занята обдумыванием таких вещей, о которых ей не следует и думать. Но ее разочарование было таким глубоким, что она не могла заставить себя молчать. Она полюбила Францию так же, как полюбила Шарля, и оба ее подвели. Она просто не могла перенести, что люди, которые ей дороги и которых она уважает, заискивают перед врагом.

Коллаборационисты встречались повсюду, деревенские девушки заигрывали с солдатами, деловые люди грели руки на сделках с ними, а де Савиньи принимали у себя их как достойных людей. Шарль объяснял это инстинктом самосохранения, а Кэтрин находила такое поведение унизительным. Она скорее погибнет, думала Кэтрин, чем покажет, что примирилась с их господством. Так она по крайней мере сохранит самоуважение.