Ева Модиньяни - Единственная наследница

Она встала, подошла к балкону и выглянула на улицу. Курт и Герман, ее телохранители, бегали в спортивных костюмах по парку, сопровождаемые свирепыми доберманами, которые вели себя с ними как послушные ангелочки. Как настоящие профессионалы, оба немца поддерживали свою форму тренировками каждый день: бег, стрельба, гимнастика, карате – они отрабатывали то огромное жалованье, которое Арриго им платил.

«Арриго», – с нежностью подумала она. Чем он был для нее? Заботливым и чутким мужем, внимательным к каждому ее желанию. А еще? Отблеск солнца на снежной белизне за окном коснулся ее глаз, и от этой вспышки возникла в памяти взлетная полоса Эспарго, выжженная солнцем и ветром Атлантики. Она снова увидела это море травы на острове Сале, возникшей под дождем за одну только ночь, вспомнила себя и его, молодых и счастливых, на этой зеленой равнине. Ее остров, ее Момпрачем… Любовь, мечты о счастье… Как сладко было сказать друг другу: «Я люблю тебя…» Где прежняя страсть, где слова, в которые влюбленные так верят?.. Прошли годы, появились на свет дети, новые самолеты совершали посадку на острове Сале; люди полетели в космос, потом на Луну; сначала Джона Кеннеди избрали президентом, потом убили его; были экономическое чудо и экономический спад, возникли нефтяные кризисы и терроризм. Умерла мать, а вслед за ней и отец, и что-то надломилось в душе, как будто и сама она начала умирать. Или просто стареть, но мысль об этом уже застряла в уме, словно гвоздь. Мысль эта пугала, приводила в отчаяние, временами она тосковала по прежней остроте чувств, по слезам и восторгам любви.

Она старилась вместе с песнями своей юности. «Ты сегодня одна. Ты одна этой ночью…» Но Элвис умер, а прекрасные песни забыты. На смену им пришли другие… Страх перед приближающейся старостью толкнул ее в объятия молодого самца, послушного жеребца, который на какое-то мгновение дал ей иллюзию того, что время можно остановить. Этот страх заставлял ее метаться по свету. Анне казалось, что она бродит во тьме, ей хотелось найти свет в своей жизни, найти прочную опору и душевный покой. Разве можно сравнить связь с Джанфранко Маши и чудесную любовную историю, связавшую некогда ее и Арриго? Сколько лет она жила уже в этом мире, мире фальши и притворства? Знал ли отец, что его маленькая Анна завела любовника? Ну конечно, знал. А Арриго? Скорее всего знал. Развеялись звуки прежних песен, утих мощный ветер Атлантики, исчезли жгучий асфальт Эспарго и изумрудный луг острова Сале.

– Ванна готова, – заботливо сказала Аузония, возникнув подле нее.

– Какой прекрасный день, – заметила Анна, приглашая ее взглянуть в окно.

Из ванны Анна вышла освеженная и умиротворенная. Ей удалось заглушить свою меланхолию, и она уже с меньшей тревогой ожидала начала трудного дня. Нужно было заехать к Пациенце, позвонить Арриго и обстоятельно поговорить с детьми, войдя в роль заботливой и строгой матери. Но главной заботой была та, что возникла вчера: угроза шантажа со стороны министра. Неужели даже теперь она должна была чего-то бояться, расплачиваться за чужие грехи, пусть даже собственной матери?

Она надела шотландскую юбку в зеленую и синюю клетку, синюю блузку и зеленый шерстяной джемпер. Выбрала тяжелое ожерелье от Булгари, напоминавшее цыганское монисто, которое было очень ей к лицу. На мизинец надела алмаз, вырезанный полумесяцем – свое любимое кольцо. Хотела надеть часы, но передумала и оставила их на столике. Вместо этого взяла отцовские часы, слушая их ход. Она посмотрела на эмалевый циферблат, на римские цифры, вгляделась в фигуру женщины в тунике, со струящимися волосами и завязанными глазами. Как никогда прежде, чувствовала Анна нужду в ней, в Фортуне. Она нажала на кнопку, крышка открылась, вызванивая «Турецкий марш» Моцарта. На обратной стороне часов была дата «Женева. 1880». Анна увидела еще какие-то знаки, которые никогда не замечала раньше: едва заметно выцарапанное слово, имя, которое с трудом удалось разобрать: Долорес. И рядом число – 1914. Только старик мог поставить здесь это имя и дату. Но что означают они? Если она знала своего отца, а она его все-таки знала, эта надпись на семейном талисмане не случайна. Здесь кроется какая-то тайна. Но какая? Сколько тайн хранил в душе этот могущественный старик?..

Захлопнув крышку часов, она положила их в карман джемпера. Часы эти для нее были нечто большим, чем семейная реликвия. Они были частью самого Чезаре Больдрани. И, притронувшись, как это делал отец, к кармашку с часами, она почувствовала себя не такой одинокой, точно отец был где-то рядом.

– Это верно, – подтвердил Пациенца. – У министра петля на шее. Он чувствует, что кто-то уже затянул веревку, вот и лягается наугад.

– Не совсем наугад, – уточнила Анна. – Он лягнул меня прямо в зубы этой распроклятой историей с отцовством.

Пациенца, как это часто случается с мужчинами, которые в молодости не были красивыми, в семьдесят лет приобрел внушительную внешность патриарха. Мягкие, выбеленные сединой волосы и такие же седые брови придавали его смуглому арабскому лицу чрезвычайное достоинство.

– Все кончится ничем, вот увидишь, – с уверенностью предсказал он.

– Для нас или для министра? – пошутила Анна.

– Предоставь это естественному ходу событий, – посоветовал Пациенца. – Не нужно заботиться о том, что уладится само по себе.

Он держал во рту незажженную сигарету, как часто делал теперь, когда бросил курить. С некоторых пор он стал тщательно следить за своим здоровьем, следуя всем предписаниям врачей. Он занимался йогой и жил в фактическом браке с индийской целительницей, знатоком всяких чудодейственных трав и снадобий.

– Да, я слишком нервничаю последнее время. Наверное, рана еще свежа, – сказала Анна, подразумевая недавнюю утрату отца. – Мне нужно немного отвлечься от всего.

– Мы все в этом нуждаемся, – признался адвокат. – И мне в моем возрасте не мешало бы отдохнуть.

– А вместо этого ты должен терпеть такую приставалу, как я, – шутливо закончила его мысль она.

– Мне платят за это, – махнул он рукой. – И, кроме того, у меня есть моральное обязательство опекать тебя перед этой стаей изголодавшихся волков, которые точат зубы на наследство Больдрани.

– И в самом деле, – призналась Анна. – Я не очень-то разбираюсь в делах, которые встали передо мной. Финансы, политика, бизнес. А тут еще эта история с отцовством, которая преследует меня, как проклятие. – Она сожалела о Рио, о своей квартире на Пятой Авеню в Нью-Йорке, где можно было жить месяцами, ни о чем не заботясь, при жизни отца.

– Власть и богатство требуют огромного напряжения, – сказал Пациенца. – Быть могущественным не значит быть счастливым. Власть – это наркотик, болезнь. Счастье и власть никогда не были синонимами. В первобытном обществе вождь расплачивался собственной жизнью за свои ошибки, но и сегодня тому, кто стремится к могуществу, приходится дорого за это платить.