Дженет Таннер - Дочь роскоши

– Надеюсь, ты не собираешься зарыть мое обручальное кольцо. Если они захотят отобрать его, то им придется отрезать мне палец! – патетически заявила Лола, а Шарль, в припадке пессимизма, понадеялся, что никогда не наступят времена, когда им придется продавать это кольцо или менять его на жизненно необходимые продукты.

Подобное нехарактерное для него настроение, впрочем, скоро улетучилось, и ему стало чуть легче, хотя он знал, что к моменту, когда придут немцы, а может, и раньше, он, бесспорно, станет банкротом, несмотря на то, что значительно сократил свои расходы. Сейчас, когда на острове не было гостей, он не получал никакого дохода, чтобы платить за аренду офиса туристической фирмы, и, уж конечно, на зарплату сотрудникам тоже ничего не оставалось. И вот в пятницу 28 июня он решил, что лучше сообщить Бернару Лэнглуа, что до окончания войны в его услугах вряд ли возникнет нужда.

Как только пала Франция, Бернар понял, что туристический бизнес на Джерси обречен на гибель, а значит, придет конец и его работе. Он сожалел об этом, однако относился ко всему философски. Война не будет длиться вечно, а когда закончится, он восстановит все, как было. А в это время, подумал он, можно будет до срока использовать свое приписное свидетельство и отправиться добровольцем на фронт.

Несмотря на все это, он чувствовал признательность Шарлю Картре, и ему не очень хотелось сообщать о своем решении. Но когда Шарль с серьезным лицом вошел в совершенно пустынный и тихий офис и сказал:

– Бернар, боюсь, что мне надо поговорить с тобой… – Лэнглуа точно знал, что его ждет.

– Не беспокойтесь, я все понимаю, – сказал он, когда Шарль объяснил ему, что просто нет смысла заниматься туристским бизнесом, когда нет ни одного туриста. – Я собираюсь вступить в вооруженные силы, пока за мной не пришлют. Похоже, это самое малое, что я могу сделать… – Он помялся, а потом как-то неловко спросил: – У вас есть еще какие-нибудь новости о вашем сыне?

Шарль помрачнел.

– Нет, никаких. Его перевезли в госпиталь, специализирующийся на повреждениях позвоночника, – похоже, там у него что-то не в порядке, как мы поняли. Сначала он был в Веймауте, как ты знаешь, и мать хотела поехать туда и навестить его, но я отговорил ее. Не думаю, что он будет ее за это благодарить, и что он, без сомнения, скоро будет дома и останется здесь до выздоровления. Но сейчас я уже не уверен, что поступил правильно. Она очень тревожится за него, но при таком раскладе о поездке не может идти и речи, если только об эвакуации. Я уже начинаю думать, что он гораздо тяжелее ранен, чем нам сообщили.

– О, мне так жаль… – Бернар оборвал себя, не зная что сказать, но его спас оглушающий звук очень низко летевшего самолета.

– Проклятые немцы! Весь день они летали туда-сюда над пирсом и наблюдали, как грузили картофель, – сказал Шарль. – Как мне это не нравится!

Бернар подошел к окну, высунулся и увидел девушку, направлявшуюся к офису, – высокую приятную девушку с пышными рыжими волосами, которые выбивались из-под изумрудно-зеленого шарфа. Глаза ее были скрыты темными очками. Он мельком подумал, кто бы это мог быть. Но именно в этот миг мир опрокинулся.

Из-за последовавших один за другим двух взрывов все здание затряслось, а Бернара отбросило через весь офис вместе с потоком стекла, пыли и штукатурки. Он был настолько потрясен, что какое-то мгновение лежал там, где упал, и не мог ни пошевельнуться, ни даже подумать; потом, не понимая, ранен он или нет, Бернар поднялся и бросился к зияющей дыре, появившейся вместо окна.

– Подожди – могут быть еще! – предупредил Шарль, но Бернар не обратил на него внимания. Он думал только о девушке. Она была на улице во время взрыва, и он ее наверняка застиг.

Он рывком открыл дверь и выбежал на улицу. Там были завалы и битое стекло. В нескольких метрах от него, ударившись о стену, лежала, как тряпичная кукла, та девушка. Шарф ее был сорван взрывом, он трепетал на ветру, как флажок железнодорожника. Бернар увидел, что ее белое платье запачкано кровью. С болью в сердце он бросился к ней, дрожа от потрясения и страха, от того, что он может увидеть, если посмотрит на ее лицо. Но им двигала необходимость оказать помощь человеку.

Потом, к своему невыразимому облегчению, он увидел, что она пошевелилась. Он потянулся к ней, чтобы поднять на руки, потом передумал, испугавшись, что сделает ей больно.

– С вами все в порядке? – сказал он, понимая, что это дурацкий вопрос, и все-таки спрашивая.

Глаза ее были открыты, она была ошеломлена, а ресницы дрогнули, когда она попыталась сфокусировать взгляд. Губы ее изогнула полуулыбка, она протянула к Бернару руку.

– Ники! – произнесла она.

– Почему они это сделали? – гневно вопрошала Лола. – Они – варвары! Они же знают, что остров незащищен!

– Может, они не знали, – сказал Шарль, думая, стоит ли говорить Лоле, что девушка, которую настиг взрыв возле его офиса, была подружкой Ники, Вивьен. Он решил ничего не говорить. Что это даст? Это только еще больше расстроит ее. А у него было на уме кое-что другое.

– Я думаю, может, лучше бы нам выехать из Сент-Хелиера? – сказал он. – Это главная мишень, коли они решат сбросить еще бомбы. Есть же домик моей кузины Дороти в Сент-Питере. Он пуст с тех пор, как они эвакуировались в Англию, и я уверен: она не будет против.

– Нет, я не покину свой дом, – сказала Лола. – Но я бы все-таки хотела знать, до чего еще дойдут немцы.

И вскоре они это узнали.

– Каждому надо вывесить белый флаг капитуляции, иначе нас опять будут бомбить, – сказал Шарль Лоле.

По понятным причинам это привело ее в ярость:

– Белый флаг? Никогда! Это унизительно!

– Боюсь, что у нас нет другого выбора, – мягко сказал Шарль. – Я не готов к тому, чтобы увидеть, как из-за твоей гордости наш дом запылает.

И Лола, вне себя от такого унижения, была вынуждена подчиниться.

Через несколько дней Вивьен окончательно пришла в себя. Она открыла глаза и увидела мать, сидевшую возле ее койки, и тут же задала вопрос, который сверлил ее воспаленный мозг все то время, пока она была без сознания:

– Ники жив?

Лоретта взяла руку дочери и сжала ее. Вновь и вновь в бреду она звала Ники, и Лоретта, которая знала больше, чем думала Вивьен, сложив обстоятельства воедино, сообразила, почему Вивьен оказалась на Конвейн-стрит во время бомбежки.

– Да, он жив, – тихо сказала она.

Она с тревогой увидела, как две огромные слезы выкатились из глаз Вивьен и поползли по щекам.

– Я тебе не верю.

– Это правда, дорогая. Он был ранен и сейчас в госпитале, поэтому, наверное, не писал тебе. Но он жив. Мне об этом сказал тот приятный молодой человек из туристического агентства. Он приходил навестить тебя.