Кирк Дуглас - Дар

– Так-то ты благодаришь человека, который некогда спас тебе жизнь? Если бы бармен застукал тебя со своей дочерью, он бы тебя зарезал.

И все трое расхохотались.

Этой ночью, когда Мигель с Патрицией лежали рядышком в постели, она внезапно хихикнула, нарушив тишину и покой в спальне.

– Что тебя рассмешило? – поинтересовался Мигель.

– Вот что тебя возбуждает – голые девки через дорогу.

– Да нет, тут все дело в веревке. Она опять хихикнула.

– Но когда ты туда проник, она хотя бы попыталась оказать тебе сопротивление?

– Конечно, нет. Она прикинулась совершенно беспомощной. Дескать, в том что происходит, нет ни капли ее вины.

– Ага, я могу это понять, – прошептала Патриция. Затем нежным голосом добавила. – Мне бы тоже хотелось быть совершенно беспомощной.

– Зачем это?

– Затем, чтобы ты смог сделать со мной все, что тебе заблагорассудится!

Она плотнее прижалась к нему.

Несколько минут они провели в молчании. Со двора доносился головокружительный запах весенних цветов – глициний и сирени.

– Значит, тебе хотелось бы ощутить себя совершенно беспомощной?

В ответ она нежно поцеловала его в губы.

– Ступай к окну, – отрывисто произнес он.

– Что такое?

– Доверься мне!

Она выполнила его просьбу.

– Ну, и что теперь?

Мигель посмотрел на ее силуэт между полураскрытых штор, выхваченный из тьмы лунным светом.

– Сними шнур от шторы.

Сняв шелковый шнур, Патриция посмотрела на него.

– Второй тоже.

Голос Мигеля доносился как бы издалека.

Патриция подошла к нему и раскинула руки. В каждой из них было по шелковому шнуру.

Мигель пристально посмотрел на нее и забрал шнуры. Не произнеся ни слова, она опустилась на постель рядом с ним. Она тяжело дышала, нетерпение и любопытство возбуждали ее.

Он взял ее за запястье, опутал его шнуром и привязал к ножке кровати. Перевалившись через Патрицию, ухватил ее за другую руку и проделал то же самое.

Затем сел и окинул ее взглядом – обнаженная, раскинувшаяся, открытая, она ждала. И его язык начал медленно скользить по ее телу.

Она затрепетала; узы на руках, лишая ее свободы движений, делали волнение более утонченным, а наслаждение – более сильным.

– Мне нравится быть беззащитной, – простонала она.

Патрицию разбудил какой-то отдаленный шум, но она только зарыла лицо поглубже в подушку. Рядом слышалось ровное дыхание Мигеля, в головах у нее, свернувшись калачиком, спала Феба, Таксомотор тихо похрапывал у ног.

Патриция, стараясь не шуметь, встала и отошла от кровати. Улыбаясь, она подобрала с пола два шелковых шнура и подошла к окну. Раздвинула шторы и вновь прикрепила к ним шнуры.

Издалека вновь раздался звук, разбудивший ее пару минут ранее, – это был колокольный звон. Она вспомнила, как отец читал ей стихи: «Слышишь к свадьбе звон святой, золотой! Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!» [1]

Со вздохом, она отвернулась от окна и посмотрела на постель. Мигель лежал, уставившись в потолок.

– Мигель, послушай!

– Чертовы соборные колокола, – пробормотал он. Патриция рассмеялась.

– Что тут смешного? – спросил он.

– Ты смешной!

И она бросилась на постель, упала на Мигеля, принялась страстно целовать его в губы.

Когда она отпустила его, он с трудом выдохнул:

– Еще раз так сделаешь – и воскресенье пиши-пропало. Бедный Ультимато меня сегодня так и не дождется.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты туда ехал.

– Поехали вместе.

– Нет, не надо… Я там слишком разволнуюсь.

– Это я понимаю. Причем переживать ты будешь не за меня, а за быка.

– Но ведь и правда… Дело кончится кровью, не так ли?

– Патриция, когда мы тренируемся, на быка всегда надевают защитный панцирь. И даже на подлинной корриде мы быков не убиваем. Португалия – это тебе не Испания. Мне бы хотелось, чтобы ты когда-нибудь посмотрела на меня во время боя быков.

– Хорошо, но только не сегодня.

– Ладно, но поработать мне все равно придется. Решительным жестом он откинул простыни, и кошка с собакой кубарем полетели с постели. Мигель сел на край кровати, взял протез, прикрепил его.

– Я многим обязан твоему бывшему возлюбленному, – бросил он через плечо.

– Чем же это?

– Вот этим.

Он постучал себя по протезу.

– Ах да, припоминаю, он дал тебе какую-то брошюру.

– Знаешь, я возненавидел его с первого взгляда. Он сразу показался мне жалкой пародией на мать Терезу. Но, главное, я ревновал тебя к нему. – Мигель наклонился и поцеловал ее в щеку. – А теперь он мне кажется великим врачевателем. Тебе, наверное, неизвестно, что он позвонил в Сиэтл и все для меня организовал. Когда-нибудь я надеюсь отблагодарить его за это… – Он прошел в ванную и на мгновение выглянул уже оттуда. – И за то, что ваша помолвка не состоялась.

Патриция раскинулась на постели, чувствуя себя на вершине блаженства. Она находилась в Лиссабоне, с человеком, которого любила. И Мигель во всех отношениях превосходил Тома. Она никогда не забудет его слова о «простом человеческом участии».

Она встала, накинула халат и прислонилась к двери, ведущей в ванную, наблюдая за тем, как бреется Мигель.

– Знаешь, Том причинил мне истинное страдание, но сейчас это уже не имеет никакого значения. Более того, я ему благодарна за все.

– Правда?

– Правда. И я дам деньги на его больницу. У меня появятся деньги, когда я продам компанию.

– Что такое?

Мигель отложил бритву в сторону.

– Я продаю свою часть акций финансово-промышленной группы Стоунхэм.

– А с какой стати?

– Ах, Мигель, у нас есть предприятие в Ногалесе – это такой ужас! Мне просто стыдно.

И она описала ему увиденное в Мексике. Мигель внимательно выслушал ее.

– Я не могу принимать в этом участие, – так закончила она свой рассказ.

– Но разве продажа компании поможет решить проблему?

– У меня нет власти, чтобы решить проблему, поэтому я просто отступаюсь.

Пока Мигель вытирал лицо полотенцем, Патриции не было видно выражение его лица. Он прошел в комнату и начал одеваться.

– И все же есть какой-то другой выход – и ты сумеешь его найти. Я знаю это, потому что знаю тебя, Патриция.

– Но я просто ничего не могу поделать, – с обиженным упрямством повторила она.

– Ничего не можешь? Что ж, не исключено, что ты права.

Он продолжал заниматься собственным туалетом.

Патриция закусила губу. Он вообще ничего не понял, но у нее недоставало слов, чтобы втолковать ему. Она увидела, что он уже устремился к выходу. Открыв дверь, он вновь обернулся к ней. На губах у него была вялая улыбка.

– Послушай, Патриция, люди почти столь же достойны любви, как и животные.

И этот полуупрек был подчеркнут грохотом захлопнувшейся двери.

Переодеваясь для занятий конным спортом, она никак не могла стряхнуть с себя чувство стыда, постепенно разливавшееся по всему телу. Мигель словно высветил лучом прожектора темную сторону ее души – ее главную слабину, ту самую главную слабину, которую она в себе просто ненавидела.