Дик Портер - Преданное сердце

А Москва передавала последние известия: на Красной площади прошла большая манифестация против империализма; целинный урожай обещает быть рекордным; невзирая на протесты безработных, Америка все больше увеличивает расходы на вооружение. После каждого сообщения Надежда произносила: "Как глупо", — но продолжала стойко держаться. Чем больше росли суммы призов, то и дело мелькавшие на экране телевизора, тем беспокойнее становились немцы.

— Может, хоть немножко включим звук? — спросил один из них.

— Нет, — отрезала Надежда.

После новостей из приемника полились воодушевляющие мелодии: "Марш московских рабочих", "Знамени Ленина — верны", "Едут новоселы по земле целинной", что окончательно вывело Надежду из себя. "Нет, я сыта по горло", — и, подхватив сигареты и сумочку, выбежала из бара. Я так и не понял, что именно было невыносимо — музыка, немцы, бар или лагерь «Кэссиди». Дверь за ней с треском захлопнулась, а смешанный хор все еще пел по радио о том, что народ и партия едины.

В следующий вечер немцы уже были начеку. Не успела Надежда сделать заказ, как они, торопливо проглотив свой ужин, уселись у стойки смотреть телевизор. Все были поглощены каким-то боевиком про джазиста, которого должны были прикончить, когда подошла Надежда. За стойкой не было ни одного свободного табурета, но немцы отнюдь не спешили уступить свои даме. Тогда Надежда глянула в мою сторону и велела принести ей кресло из зала. Усевшись, она произнесла: "А теперь поймайте мне Москву".

Москва передавала "Руслана и Людмилу" Глинки — всю оперу, от начала до конца. На экране тем временем вовсю разворачивались события: в полумраке ночного клуба двое убийц с пистолетами неслышно приближались к джазисту, а тот что есть силы дул в свою трубу. Пианист в ресторане исполнял попурри из оперетт Оффенбаха. Вряд ли кто-нибудь мог получить удовольствие, слушая все это одновременно, но пианист был на работе, а Надежда и немцы уступать друг другу не собирались. Наконец пианист встал из-за рояля, а вскоре кончился и боевик, и немцы удалились, бормоча что-то про "diese Scheissrussin". Избавившись от соперников, Надежда посидела еще минут пять, а когда я попробовал с ней заговорить, отвернулась и, резко поднявшись, вышла вон.

Добившись столь же скромных успехов, что и следователи, я уж готов был признать себя побежденным, но капитан Мак-Минз сказал, что нужно сделать еще одну попытку. Если и она кончится ничем, добавил он, плюнем на все это дело и отправим девицу в лагерь для беженцев.

На следующий вечер Надежде удалось опередить противника. Когда она, войдя в ресторан, увидела, что немцы поспешно поглощают еду, она прямиком направилась к стойке и, усевшись около радио, сказала: "Я буду ужинать здесь". Через минуту она уже ковырялась в своей тарелке, осушая один бокал шампанского за другим и слушая пьесу, которую передавали из Москвы, — драматическую историю про бригадира, конфликтовавшего с одним из молодых рабочих: тот много пил и из-за этого не выполнял норму. Трудно сказать, насколько внимательно Надежда следила за ходом действия, но она то и дело бросала взгляд на немцев, причем всякий раз ее передергивало. Когда немцы наконец подошли к стойке, было видно, что настроены они серьезно.

— Вам, может быть, и неизвестно, — сказал один из них, — но сегодня транслируют важный футбольный матч, и мы не собираемся пропустить его только потому, что ей хочется слушать эту белиберду из Москвы.

— Можете включить телевизор, — сказала Надежда, — но без звука.

— Футбол важнее, чем та ваша ахинея.

— Я сказала — без звука.

— А я говорю — со звуком.

Впечатление было такое, что еще минута — и они запустят чем-нибудь друг в друга. Надежда размахивала сигаретой, а немцы — стаканами с пивом.

— Может быть, мы вот как сделаем, — сказал я, сперва по-немецки, потом по-русски, — дама останется здесь и будет слушать радио — оно вмонтировано в стену, — а телевизор я перенесу в зал, и вы, господа, сможете там его смотреть?

— В зале играет пианист, — возразил один из немцев.

— Мы ему скажем, чтоб не играл.

В эту минуту к стойке подошли несколько венгров и поляков, которые тоже хотели посмотреть футбол.

— Всем места здесь все равно не хватит, — сказал я.

— А, черт, ну ладно.

Кроме телевизора я отнес в зал батарею бутылок, и в считанные минуты ворчание прекратилось — все увлеклись матчем. Время от времени я подходил проверить, хватает ли вина; источники шумно реагировали на ход игры, и в зале стоял разноязыкий галдеж.

Надежде вскоре надоело притворяться, будто она слушает радио. Ее взгляд перебегал с одного предмета на другой, но меня она как бы не видела. Подливая ей коньяку, я увидел сквозь дым, что она плачет. На всякий случай я решил не отходить и, действительно, через минуту услышал ее дрожащий голос: "Мне так скучно, так плохо!"

— Может быть, я могу что-нибудь для вас сделать? — спросил я.

— Да, помочь мне выбраться из этого проклятого лагеря.

— Боюсь, что такие вещи от меня не зависят, — сказал я, — но ведь здесь никого насильно не держат. Не хотите оставаться — уезжайте.

Надежда погасила сигарету и тут же закурила новую.

— А куда мне ехать? Кого я знаю в Западной Германии? Мне даже нельзя вернуться домой — там меня сразу посадят. А здесь меня целыми днями допрашивают какие-то хамы. Неужели им не понятно, что я всего-навсего школьная учительница? Что им от меня нужно?

— Этого я не знаю, но хамить, конечно, нехорошо.

— Прямо не люди, а какие-то скоты.

— Да, это очень неприятно. Я бы на вашем месте уехал.

— Куда?

— Может быть, наши сотрудники помогут вам с работой?

— Только если я отвечу на их вопросы, иначе меня отправят в лагерь для беженцев.

— А почему вы не хотите на эти вопросы ответить?

— Потому что они омерзительны. Притом ко мне самой не имеют никакого отношения. О себе я готова рассказать все, что угодно, а чужая жизнь меня не касается.

Она сделала большой глоток коньяку.

— Может быть, вам надо ненадолго переменить обстановку. Вы уже успели познакомиться с Франкфуртом?

— Я там вообще не была. В Западной Германии я успела познакомиться только с лагерями да с помещениями для допросов.

— Так, может, вам туда съездить?

— Тут больше нет русских, а с этими кошмарными типами, — она показала на сидящих в зале, — я ехать не хочу.

— Может, нам съездить вдвоем?

— Но вы — официант.

— Это только пока я в армии; потом все изменится.

— И не офицер?

— Нет.

Я опасался, что окончательно упал в ее глазах. Надежда глубоко затянулась и, выпустив дым, вздохнула так, будто получила приглашение от прокаженного. После долгой внутренней борьбы она поинтересовалась:

— И что же вы собираетесь делать во Франкфурте?