Анна Дэвис - Такси!

Дом Мэв больше не был похож на себя. Если бы не знакомые мазутные пятна на подъездной дорожке, я могла и не узнать его. Кто-то сделал пристройку из гаража, в котором Мэв держала кеб. Теперь там даже появилось окошко с кружевными занавесками. Ворота были новые: кованые, зеленого цвета, украшенные завитушками. Табличка на них гласила: «Коттедж "Василек"». Да уж, «василек». Будь Мэв жива, воображаю, как бы ее передернуло. А может, просто бы посмеялась. Новая дверь со стеклом в «морозных» разводах вместо старой, деревянной, с облупившейся краской. Ухоженный газон — вон, даже живую изгородь посадили. Старая яблоня исчезла. Я почувствовала, как где-то в глубине меня зарождается крик — независимо от моей воли, как позыв к рвоте. Это был мой дом — возможно, единственный настоящий дом за всю жизнь, — и вот я с трудом его узнаю.

Станция Одли-Энд. Я сидела на скамейке, кашляла, хрипела и пялилась на рельсы. Отмахать на полной скорости три мили по сельским дорогам — неплохо, особенно если учесть, что я уже пару дней не показывалась в спортзале. Горло горело, а вокруг ни единого лотка с напитками (о кафе и говорить нечего) — даже бутылку воды не купишь. Придется ждать до Лондона.

Поезд на Лондон ушел минут за пять до того, как я сюда примчалась, — значит, торчать мне здесь еще добрых полчаса. На маленькой станции с двумя платформами больше никого не было. Только птицы. В моем детстве здесь стояла билетная касса, в которой сидел ворчливый старичок. Но те времена канули в прошлое, и теперь станция мало чем отличалась от автобусной остановки.

Итак, я застряла здесь — с ногами, трясущимися словно желе, и с пересохшим горлом. Ну, Моргун, ну, ублюдок — надо же, притащил меня сюда… А Винни… Что ж. Меня предала лучшая подруга.

В памяти всплывал образ худощавого седовласого человечка — его глаза, эта пустота в них. Как будто мне явился призрак моего отца. Отчасти так оно и было — ведь для меня он и был мертв все эти двенадцать лет — пятнадцать, если считать годы, прожитые с Мэв, когда я отказывалась иметь с ним хоть что-то общее.

Церковная служба, наверное, идет полным ходом. Интересно, пригласит ли потом отец всех домой, как это заведено, если умирает кто-то близкий? Он тянул с этим пятнадцать лет. — Думала я и о том, легко ли оказалось уговорить викария отслужить заупокойную по самоубийце.

— Кэтрин! Черт, Моргун.

Он шагал ко мне по платформе, сунув руки в карманы. Вид у него был смиренный.

— Прости. — Он сел рядом со мной на скамью.

Я отодвинулась к краю, подальше от этой сволочи, и продолжала молча смотреть на рельсы.

— Правда, прости меня. Я так волновался, когда ты убежала. Хорошо, что ты еще здесь.

— По мне, так наоборот.

Моргун вздохнул и уронил голову на руки, словно раздумывая, что сказать.

— Я был не прав, что привез тебя сюда. Действительно, это должна решать только ты сама. А я облажался.

— Вот это точно.

— Поверишь, если я скажу, что избрал ложный путь к благой цели?

— Я не знаю, чему верить. — Я украдкой покосилась на его расстроенное лицо.

— Понимаешь, я неисправимый наладчик. Хотел наладить твои отношения с отцом. Думал, главное — тебя сюда привезти, а там все получится само собой.

— Эго у тебя намного больше, чем я думала, — процедила я. — Надо поменьше слушать душеспасительную болтовню Винни.

— Кэтрин, Винни не виновата. Она рассказала мне о твоем отце, но…

— Так и знала! Что она еще тебе наплела? — Я представила себе, как они сидят в «Крокодиле», склонив головы друг к дружке, и шушукаются: Кэтрин совсем запуталась. Кто-то должен ее вытащить.

— Ничего. Я же тебе говорю — Винни не виновата. Она предупреждала меня, чтобы я этого не делал.

— А ты решил, что тебе видней.

— Ну примерно.

Я встала и отошла подальше от него, на другой конец платформы. Конечно, через пару мгновений Моргун потащится следом, но мне необходимо взять себя в руки.

Моргун выделил мне на это не больше тридцати секунд.

— Кэтрин, — забубнил он мне в спину, — ты можешь послушать меня минуту? Одну минуту? Обещаю — потом уйду и оставлю тебя в покое.

Я медленно развернулась к нему:

— У тебя ровно минута.

— Ладно. — И Моргун уставился себе под ноги, звеня ключами в кармане.

— Ну. Говори.

— А… да.

Я заметила, что волосы у него на макушке начали редеть. Появилось странное желание взъерошить их, но я удержалась.

Моргун набрал в грудь побольше воздуха и быстро сказал:

— Дело в том, что я когда-то поссорился с родителями. Им не понравилась одна вещь, которую я сделал…

— А что ты сделал?

— Неважно.

— Важно. Рассказывай.

Моргун бросил на меня неприязненный взгляд.

— Хорошо. Это касается моей первой жены.

— Это которая с тобой на Гавайи не поехала?

— Нет. Та была вторая жена.

— А Марианна…

— Третья.

— Они у тебя что, на деревьях растут? Ты же говорил, что был женат два раза?

— Никогда я так не говорил. Это все твои предположения. Я был женат трижды! — Моргун заставил себя продолжить спокойно: — И разводился трижды. Судьба такая. Первая жена… Я был слишком молод, — наверное, следовало просто жить с ней вместе. Мы недостаточно хорошо знали друг друга, а когда поженились, я понял, что не очень-то она мне и нравится.

Моргун умолк и полез в карман за сигаретами. Я ждала, когда он закурит. Странное дело — я заслушалась.

— Я не представлял, что делать. Подумывал уйти — но не хотел причинять ей боль. А потом встретил другую женщину…

— Вот оно что.

— Да. Между нами возникла связь. Знаешь, как это бывает: встречаешь кого-то, кого не любишь, но кого, кажется, можешь полюбить…

Я кивнула.

— А потом оказалось, что Никола — жена — беременна. И надо же ей было из всех людей на свете сообщить радостную новость именно моей матери.

— Ясно.

— А потом Никола узнает о другой женщине. Я прокололся пару раз, и она сложила два и два. Был грандиозный скандал, и я ушел. А через несколько дней позвонила мама. Что ты, говорит, за чудовище — бросил Николу, когда она ждет от тебя ребенка… Ну и всякое такое.

— Но ты же не знал о беременности.

— Вот именно! Если бы знал… Хотя даже не представляю, как бы я тогда поступил. Когда мне удалось наконец поговорить с Николой, она уже сделала аборт. Мои родители — убежденные католики, понимаешь? Они очень прямолинейные люди. Мама объявила, что не хочет иметь со мной ничего общего, и отец ее поддержал.

Голос Моргуна дрогнул. Он замолчал, сделал глубокую затяжку.

— И как ты поступил?

— Никак. Никола со мной развелась, и я женился на другой.

— На той, которая не поехала на Гавайи? Или ты еще одну вспомнил?

— На той самой, которая не поехала на Гавайи. Два года ни от родителей, ни от Николы ничего не было слышно. А потом пришло письмо от отца — он сообщал, что моя мать умерла. Хотел, чтобы я приехал на похороны. Я не поехал и даже не ответил на письмо.