Э. Каннингем - Синтия

— Что ты несешь, Харви? Какой ответ? На какой вопрос?

— Что случилось с Синтией?

Я оплатил счет, мы вышли, и я проводил Люсиль до библиотеки. По пути она упомянула ряд свойств моего характера. Люсиль никогда не делает мне комплиментов, хотя уверена в обратном. На этот раз она заметила, что вместо того, чтобы заниматься чем-то полезным и творческим, я работаю ищейкой у большого дяди-букмекера, заключающего страховые пари. Мне это определение кажется слишком уж смелым и даже бестактным, но Люсиль не испытывает пиетета перед страховым бизнесом. Она считает, что он отрицательно воздействует на меня.

— Ты и правда хочешь вот так взять и распутать это дело? — удивленно осведомилась она.

— Отчасти да.

— И хочешь, чтобы я сказала, где Синтия?

— Ну хотя бы дала наметки.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Значит, ты сошел с ума, — подытожила Люсиль.

— Нет, и ты это скоро поймешь.

— Значит, ты полагаешь, я вдруг возьму позвоню тебе и с бухты-барахты скажу, что эта самая Синтия там-то и там-то?

— Может, не совсем так, но принцип верный.

— Ха! — фыркнула Люсиль.

Дом 626 на Парк-авеню занимает добрую половину квартала. В нем двадцать девять этажей и сорок три квартиры. Согласно статистическим данным, каковые наша компания обожает, полагая вместе с Марком Твеном, что существует ложь, наглая ложь и статистика, что общее состояние обитателей дома 626 приближается к сумме в миллиард долларов. Именно по этой причине в этот дом попасть не легче, чем в Форт-Нокс. Однако поскольку наша компания застраховала частную собственность жильцов этого дома на пять-шесть миллионов долларов, швейцара я знаю неплохо. Это большой толстый человек по имени Гомер Клапп. Его интеллектуальная оснастка, необходимая для этой должности, выражается в зверином подозрении всех и каждого, у кого за душой нет миллиона.

Он машинально протянул мне руку, в каковую я автоматически вложил пятьдесят центов и объявил, что иду на свидание с Э.К. Брендоном.

— Ты зря разрываешь свое сердце, Харви, — сказал он, созерцая монету на ладони. — Я сам готов ссудить тебе эту сумму, причем без процентов. Можешь купить жетон на метро.

— Умри!

— А главное, мистера Брендона нет дома. Зато его супруга есть.

Я вложил ему в ладонь доллар и спросил:

— Ты не видел в эти дни его дочку?

— Нет.

— Когда ты созерцал ее в последний раз?

— Примерно на прошлой неделе. С тобой-то все в порядке? — осведомился он, складывая доллар и пряча его в карман.

— Ничего такого в ней не приметил?

— Видел ее и точка. А что собственно?

— Ну, например, я хотел бы знать, что на ней было.

— Одежда, — спокойно пояснил он, после чего я стал убеждать его позвонить миссис Брендон и попросить ее оказать любезность и уделить немного времени мистеру Харви Криму из страховой компании. Похоже, миссис Брендон умирала от скуки, потому как сообщила, что будет счастлива это сделать.

Мне нередко случалось бывать в шикарных квартирах нью-йоркской Ист-сайд, и потому удивить меня непросто. Но квартира Брендонов сумела это сделать. Дверь мне открыл дворецкий, и я увидел огромный, с мраморным полом, холл. Для тенниса, быть может, площадка и была маловата, но вот для бадминтона в самый раз. Это впечатление подчеркивалось двумя винтовыми лестницами, справа и слева, что вели на балкон второго этажа, отчего потолок холла делался шестиметровой высоты. Все это напоминало декорации особняка из «Унесенных ветром», только перенесенные из Джорджии в угол Парк-авеню и Шестьдесят пятой улицы. Дворецкий принял мое пальто, после чего на балконе возникла женщина — похоже это была сама миссис Брендон. Немного постояв, она стала спускаться по левой лестнице. Она была одета в сиреневое — в тон обоям. Стулья в холле были обиты красной кожей, а дворецкий был в лиловом.

— Дорогой мистер Крим! — воскликнула хозяйка, наклоняясь ко мне так, словно желая расцеловать. Но вовремя спохватившись, что мы видимся впервые, она ограничилась восклицанием: — Дорогой мистер Крим, как я рада вас видеть!

От нее сильно попахивало спиртным. Она пила не водку, это точно, но, похоже, очень многое другое. Я исполнился к ней уважения: несмотря на изрядное количество выпитого, она вполне твердо держалась на ногах.

— Прошу вас, проходите, — сказала она, тщательно выговаривая слова. — Вам нравятся интерьеры Малиетти? Его называли Фиолетовой королевкой. Правда, свинство? Мне кажется, сексуальная жизнь декоратора не должна иметь никакого отношения к оценке его работы. Малиетти — один из лучших мастеров своего дела. Вы со мной не согласны?

— Вы правы, — отозвался я.

Дворецкий распахнул перед нами дверь в гостиную, а когда мы вошли, затворил ее за нами. Гостиная, площадью девять на девять ярдов, была обклеена фиолетовыми обоями, на которых изображались французские парки. Мебель была в основном белой, на полу лежал обюсонский ковер, который, похоже, стоил сотню акций Ай-Би-Эм.

Миссис Брендон прошествовала к столику в конце гостиной, на котором лежала китайская фарфоровая лошадка, к несчастью, расколотая пополам. Лошадка была тоже фиолетовой.

— Ужас не столько в том, что бедняжка разбилась, — прокомментировала миссис Брендон. — Увы, она существует в единственном экземпляре. Нельзя починить, нельзя заменить. Это эпоха Тан, шестой век.

Она подала мне половинки, и я с неподдельным интересом осмотрел их.

— Это не шестой век, — наконец изрек я. — Династия Тан, если верить историкам, правила с шестьсот восемнадцатого по девятьсот шестой год, но эта фиолетовая красавица, похоже, из девятого столетия. Это лошадь бактрийской породы. На таких монголы совершали набеги в Китай. Лошади отбивались от табуна, их крали, брали в виде трофея, и потом они прижились и стали китайскими. В музее «Метрополитен» есть одна такая же лошадка — с красным седлом.

— Какая прелесть! — миссис Брендон захлопала в ладоши. — Какой вы умный, мистер Крим. По этому поводу надо выпить. Знаете, Малиетти взял с меня за эту лошадку одиннадцать тысяч долларов, хотя она стоит по-настоящему в десять раз дороже. Вы со мной не согласны?

— Она бы и впрямь стоила так много, миссис Брендон, если бы, конечно, была настоящей, — отозвался я. — Но эта фиолетовая штучка — подделка, и причем не самая искусная. Я, похоже, даже знаю, где в Италии делают такие. Красная цена ей — шестьдесят долларов в «Блумингсдейле», но не больше.

Она замерла, потом дала волю чувствам.

— Да как вы смеете, нахал?! — воскликнула она. — Как вы смеете заявляться ко мне и разговаривать в таком тоне? Да я сейчас велю вышвырнуть вас вон.

Интересно, что во время этой тирады она по-прежнему сохраняла выражение томной утонченности. Гнев был только в голосе, но затем, побушевав, она устало сказала: