Берт Хэршфельд - Акапулько

«Что за руки!»

Он знал, что ни у кого не было таких рук, как у Лауры. Одно прикосновение, и все вырывалось на свободу, все становилось диким, и необузданным, и расплывчатым, — все, даже то сумасшествие, которое терроризировало и томило его, которое превращало его в ее мужчину.

Она лишала его всего, она вытаскивала из него все — своими руками. Своим ртом. «Хочешь особого внимания?» «Особое внимание» — придуманный им код, их собственное шифрованное название, одно из многих. Достаточно было одного ее слова, и он воспламенялся мгновенно, он хотел ее, хотел страстно… отчаянно. «Черт! Она возносила меня на самое небо, а потом погребала глубоко под землей.»

Форман почувствовал знакомое напряжение в паху и сел прямее, злясь на себя за то, что через время и расстояние, через множество других тел она все еще была в состоянии настичь его.

Внимание Формана Привлек мальчишка в бассейне. Его худые руки молотили по воде, пока, наконец, он не подплыл к бортику и, задыхаясь, не повис на нем. Форман стал наблюдать за ним, с облегчением отвлекшись от своих мыслей.

— Если ты тонешь, — сказал он, — но только если ты тонешь, я протяну тебе руку.

— Меня убивает жизнь, — с трудом выговорил юноша. — Однако, полагаю, я все же смогу выбраться из воды сам. — Он с трудом вылез из бассейна и рухнул на бетон; грудь его ходила ходуном.

Форман зажег сигарету.

— Все от этого, — мрачно заметил он. — Тебе нужно бросить курить.

— Я не курю, — не сразу ответил мальчик.

— Понятно. Ты, должно быть, один из сильнейших пловцов в мире.

— Вы знаток?

— Приятель, я был воспитан на Джонни Уейссмюллере и Бастере Крэббе.

Юноша сел и откинул волосы со лба.

— Кто это такие?

— Отцы и дети, вечная проблема, — Форман вздохнул. — Джонни Уейссмюллер был Тарзаном. Тем самым Тарзаном. Крэбб был его каскадером.

— Это в кино?

— Каждое воскресенье вместе с Тенью, Мистером Мото и остальными. Не то, что эта старомодная чушь вроде Бэтмана по телику. То было настоящим. — Форман допил коктейль и заказал еще. — Присоединяйся ко мне, — сказал он мальчику.

— Если только стакан кока-колы…

Парень встал на ноги, подошел к незанятому стулу и сел. Его лицо под шапкой тяжелых мокрых волос казалось приятным, а на губах бродила простодушная улыбка. «Такие лица, — подумал Форман, — девочки называют миловидными.»

— Ты напоминаешь мне Питера Фонда, — сказал Форман.

— Спасибо.

Форман насмешливо поднял руки:

— Я сдаюсь. Кроме того, Питер Фонда здесь совсем не при чем…

— Джейн Фонда?

К столику подошел официант с их заказом.

Форман поднял свой стакан.

— Сказать правду, ты не похож ни на кого, виденного мною в жизни, и ни на одного человека, которого я еще надеюсь увидеть в будущем.

Мальчик втянул в себя кока-колу через пластиковую соломинку.

— Меня зовут Чарльз Гэвин — личность, не имеющая абсолютно никаких последствий.

Форман назвал себя.

В колонках Синатру сменила Дорис Дей.

— Как вы находите Джанис Джоплин? — спросил Чарльз.

— Я склоняюсь к Арефе.

— Правда?

— Но Бесси Смит, она остается величайшей на все времена.

— Я слышал о ней, — отозвался Чарльз. — Но ее саму — никогда.

— Когда-то давно у меня было несколько ее старых дисков — «Блюзы работного дома» и «Блюзы плакучих ив». Моя бывшая жена как-то вечером запустила ими в меня.

— Что вы ей сделали?

— Ничего особенного. Я был образцовым мужем.

— Ваша жена не считала вас правильным человеком?

— Можно сказать и так.

— Мой отец тоже не считает меня правильным человеком.

— Почему?

Чарльз пожал плечами.

— Потому что я собираю записи Джанис Джоплин и «Стоунз».

— Да, но почему твой отец этого не одобряет?

— Джанис, Мик [41] Имеется в виду Мик Джаггер, солист рок-группы «Роллинг Стоунз». , длинные волосы, травка. Вы бы, наверное, не хотели, чтобы ваш сын был хипарем.

— У меня нет сына. Я лично думаю, Джанис поет здорово, а вот в Джаггере слишком много от шоу-бизнеса. Я ему не верю.

— Как Алтамонт?

— Как Алтамонт.

— Мик — ладно, остается Джанис, волосы и травка. Знаете, что я думаю? Тео, так зовут моего отца, — я думаю, Тео думает, что я гомик.

— А ты гомик?

— Я не собираюсь отвечать на этот вопрос ему, так что с какой стати я должен делать это для вас?

— Как хочешь.

— Много классных мужиков были голубыми. Микеланджело, Александр Македонский…

— Еще Платон, Чайковский, Оскар Уальд. Ну и что?

— Тео просто зациклился на достижениях. Все должно иметь цель, все должно приносить выгоду. Не мой стиль.

— Но здесь ты ешь хлеб Тео.

— «Хлеб» — понятие неодушевленное. Кроме того, это был шанс попасть в Мексику. Как мне здесь надоест, я свалю.

— Будь осторожен. Полицейские в Мексике паршиво относятся к длинноволосым. А найдут у тебя хоть немного травки — загремишь на семь лет. Сидеть в местной тюряге совсем не весело.

— Откуда вы знаете?

— Я там был.

Чарльз допил кока-колу и поднялся.

— Еще увидимся.

— Точно.

— Спасибо за коку и за совет.

Форман осторожно улыбнулся.

— Я тебе ничего не говорил.

Чарльз поджал губы и двинулся прочь, все время подпрыгивая на ходу — вверх-вниз, вверх-вниз. С того места, где сидел Форман, он казался очень одиноким, совсем не таким крутым. Очень легкая маска.

Форман продолжал исследовать Акапулько. Он прошел по zócalo и вышел на рынок. У жизнерадостной женщины, качающей грудного ребенка, Форман купил ломоть только что срезанного ананаса. Плод был сладким, и его сок приятно охлаждал горло.

Он позволил себе думать о фильме. «Любовь, любовь». Название начинало ему нравиться. Он даже сможет несколько изменить обычную рутину «любовной истории». И, в зависимости от того, что ему удастся вставить в смонтированную картину, она приобретет некий ироничный подтекст, понимание которого должно благополучно ускользнуть от Бристола. У этого продюсера есть, конечно, свои достоинства, но утонченность к их числу не относится.

Сначала Форман надеялся отразить в картине сам дух, сущность, саму природу Мексики; однако теперь он хорошо сознавал, что был слишком самонадеянным. «Мексика слишком сложна, слишком противоречива. Этот рынок — это тоже Мексика. Шикарный блеск отелей в Акапулько — и это Мексика. Так же как Хикилиско, так же как бульвар “Пазео де ла Реформа” в Мехико-Сити с его роскошными магазинами, дорогими женщинами и бизнесменами с глазами, словно высеченными из камня. И Монтеррей [42] Монтеррей — город в северо-восточной Мексике. с его обнаженными гранитными скалами и насыщенным пылью воздухом. И порт Веракрус. И все те деревушки, названные в честь святых. Разбросанные тут и там противоречивые черты и оттенки происхождения, культуры и истории. Гордое и постыдное прошлое, кровь и нежность; жалкое настоящее, все еще живое верой в будущее. Мексика — та нация, что может призвать армию, чтобы потопить в крови студенческие демонстрации. И одновременно, это страна, которая тратит две трети государственного бюджета на образование. Мексика необъяснима, рассудком понять ее нельзя, — решил Форман. — И именно это в ней самое привлекательное.»