Берт Хэршфельд - Акапулько

— Где, черт возьми, мы находимся? — угрюмо спросил Форман. Его гнев прошел, и остался только стыд, да еще непреодолимое желание наказать кого-нибудь за свое унижение.

Такси остановилось у дверей каменной стены. Они вышли из машины.

— Что это такое, Лео?

— Где твоя вера, малыш? Иди по дороге, вымощенной желтым кирпичом. Сюда. — Стена окончилась, и они очутились на тропинке из булыжника. Через пятьдесят футов им встретилась еще одна, более новая стена, верхняя часть которой была утыкана стеклянными осколками, вмурованными в цемент. В ответ на стук Лео распахнулась резная деревянная дверь, и в проеме в красно-синей униформе с латунными пуговицами возник рослый детина-мексиканец. Он с кислым и мрачным видом оглядел их компанию и посторонился, пропуская гостей.

— Pase, por favor [54] Pase, por favor — проходите, пожалуйста (исп.). .

— «Эль Тибурон» [55] «Эль Тибурон» (El Tiburón) — буквально: «Акула» (исп.). , — сказал Лео, входя первым.

Они пересекли широкий патио, обрамленный кактусами. Сверху свисали, раскачиваясь на проволоке, желтые фонари. Из фонтана неубедительно сочилась вода, а рядом с диким апельсиновым деревом стояла раскрашенная часовня, воздвигнутая в честь какого-то неизвестного святого.

— Как красиво! — воскликнула Шелли. — Мирно, спокойно, даже как-то ласково. Хотела бы я жить здесь, есть под открытым небом, чтобы меня всегда окружала эта красота.

— Я знал, что тебе понравится это место, — отозвался Лео.

Короткий каменный коридор вывел их в сад, благоухающий цветущими кустарниками и деревьями. Шесть невысоких ступенек вверх — и они на широкой террасе, примыкающей к фасаду массивного дома, выстроенного в колониальном стиле. Французские двери вели в просторную залу с расставленными тут и там диванчиками. Мерцающее пламя свечей делало комнату меньше, чем на самом деле, уютнее и интимнее. Эхом отдавались негромкие голоса, и в тусклой дымке скользили какие-то темные фигуры.

Женщина в ниспадающем платье усадила их и приняла заказ. Через несколько минут их обслужила мексиканка в белой кружевной блузке и брюках в обтяжку.

— Что скажете насчет этого! — с гордостью в голосе воскликнул Лео.

Шелли заговорила шепотом:

— Я никогда не видела… так все странно… таинственно.

— Экзотика, — согласился Лео. — Вставь это в свое кино, — обратился он к Форману.

Форман сделал усилие, чтобы отогнать пелену, застилавшую все перед его глазами.

— Лео, — начал он, слова выходили медленно и тяжеловато. — Помнишь «Маленький Большой Рог»…

— Приятель, да ты здорово нагрузился!

Форман прижал ладони к глазам, потряс головой, вглядываясь в темноту. Мир исчез, был преобразован, превратился в суперколоссальный фильм производства «Сесил Б. Де Милле» [56] Сесил Блаунт Де Милле (1881–1959) — американский продюсер и кинорежиссер. — прекрасный, грандиозный, монументальный. «Спешите! В ролях…» Какая-то женщина вплыла в фокус, и Форману показалось, что она до пояса раздета. Он моргнул, пытаясь сделать изображение резким, но женщина слишком быстро исчезла.

Форман очень хотел напиться. Напиться до безумия, до помрачения рассудка. Напиться наверняка, напиться так, чтобы можно было с полным основанием выглядеть абсолютным идиотом в глазах окружающих, — напиться для того, чтобы иметь вне себя неоспоримую причину, понятное всем объяснение того состояния оцепенения и окоченения всех своих чувств, которое иначе выглядело бы просто нелепым и неуместным… Напиться, чтобы скрыть и оправдать свое переполненное злостью разочарование, свою неспособность стать тем человеком, каким он хотел быть… каким ему необходимо быть. «А каким..?» Мимо него пробежал официант, и Форман вцепился в него, требуя повторить заказ для всей компании. Напряжение в Формане нарастало, овладевало всем содержимым его черепной коробки. Над левым глазом внезапно вспыхнула пронзительная боль. Невидимые путы удерживали его на месте, а вокруг сгрудилось полчище беззвучно вопящих от радости лилипутов, вонзающих свои заостренные копья в его тело.

Где-то в темноте зазвучала гитара. Форман напрягся, чтобы вспомнить мелодию.

— «Эстрельита»? — завопил он срывающимся голосом.

— Что?

— Песня, песня, да эта песня, черт подери…

Музыка перемежалась девичьим смехом, в котором не было слышно ни чистоты, ни удовольствия. На Формана накатил страх, и он подавился его злобой.

— Что, черт возьми, происходит?

— Там играют…

— Куда мы приехали?

— В «Эль Тибурон»…

— Чтоб они сдохли, все эти акулы!

Откуда-то из темноты выплыл голос Лео.

— Я буду поблизости.

Кто-то держал Формана за руку. Он дернулся, чтобы высвободиться. Его куда-то тащила Шелли, очень маленькая Шелли, как будто стоящая в конце длинного туннеля.

— Нам надо идти…

Прямо перед ним остановилась высокая девушка в розовом кружевном платье. Ее глаза казались огромными кругами, а на губах, словно приклеенная, застыла улыбка.

— Потанцуй со мной…

Форман танцевал, двигаясь сквозь мрак. Из невидимых углов комнаты доносилась чуть слышная музыка и шарканье ног других танцующих. Девушка была крупной, ее руки цепко держали Формана, а от живота через одежду просачивался жар.

— Меня называют Чарлин.

— Называют?

— Люди называют. Мужчины.

— Как еще они тебя называют? — Он рассмеялся, и знал, что это не смешно.

— Разные мужчины имеют разные вкусы. А у тебя есть что-нибудь особенно любимое?

— Что касается вкусов, я в меньшинстве, — сказал Форман.

— Я этому не верю.

— В меньшинстве, которое предпочитает всем удовольствиям на свете шоколадный пудинг с холодным как лед и сладким кремом. Моя мать его толкала всяким сластенам, так что ей не составило труда приучить к нему и меня.

Праздничная улыбка уменьшилась до размеров тоненькой ниточки.

— Это что, шутка?

— Юмор является крестным отцом слез.

— Мне кажется, я тебя не понимаю.

— Я тоже. У меня, черт возьми, такое чувство, будто я что-то ищу и не имею ни малейшего понятия, что именно.

Чарлин подвинула свое широкое бедро так, чтобы оно попало между ног Формана.

— Размышления о серьезном могут сделать мужчину непригодным для других вещей. У меня есть комната, давай пойдем туда. Я точно знаю, что смогу отвлечь тебя.

Форман постарался трезво оценить ситуацию — и рассмеялся.

— Что у тебя на уме?

— Все. Скажи, что ты хочешь, и Чарлин доставит все тебе в лучшем виде. Ты и я вместе. Или же ты предпочитаешь что-нибудь более интересное, других девочек? А может, желаешь взять своего симпатичного приятеля? Хочешь — смотри, как Чарлин будет делать то, что она умеет делать очень хорошо, — а хочешь, сам присоединяйся, как тебе больше нравится.