Катрин Панколь - Черепаший вальс

Я больше на нее не сержусь, потому что я ВЛЮБЛЕНА! Жизнь кажется мне лучезарной дорогой, на которой мы будем смеяться и целоваться, нюхать свитера и строить планы. У нас будет много детей, и мы разрешим им делать все, что они хотят. А не как отец Гаэтана. Странный он. Запрещает им приглашать друзей в гости. Запрещает разговаривать за едой: они должны поднять палец и дождаться, пока им дадут слово. Запрещает смотреть телевизор. Слушать радио. Иногда по вечерам требует, чтобы все было белым: одежда, пища, скатерть и салфетки, пижамы у детей. А в другой раз — чтобы все было зеленым. Они едят шпинат и брокколи, зеленую лазанью и киви. Его мать с ума сходит от отчаяния. Они все время боятся, что она сделает какую-нибудь глупость, вскроет себе вены или выпрыгнет из окна. И он еще не все мне говорит… Иногда слова вертятся у него на языке, но он их проглатывает. Гаэтан заключил договор с Домитиль: она не расскажет никому про нас, а он не расскажет обо всем остальном… Он не стал объяснять, что это за «остальное», но уж точно что-то мерзкое, потому что Домитиль — девица, прямо скажем, развратная. А какой бизнес она ведет с парнями в школе! Это надо видеть! Запирается с ними в туалете, выходит вся красная и растрепанная. Наверняка целуется с языком или вроде того. Они с ее подружкой Инес играют в роковых и сексапильных девиц. Обмениваются сложенными вчетверо записочками, купюрами по пять евро и ставят крестики на полях тетрадей: побеждает та, у кого больше крестиков. И больше денег.

Да, веселая семейка! Все семьи по-своему странные. Даже моя. Папа болтается неизвестно где, а мама под Рождество целуется с мужем своей сестры. Даже те, кого считают суперсерьезными, какой-то дурью маются. На мадам Мерсон писают в ванной, а мсье Мерсон знай посмеивается. Мсье Ван ден Брок каждый раз нарочно задевает меня, когда проходит мимо, я никогда не езжу с ним в лифте, а мадам Ван ден Брок так косит, что порой похожа на одноглазого циклопа.

Возле дома были припаркованы три полицейские машины, и у Зоэ упало сердце. Что-то случилось с мамой. Она побежала, изо всех сил побежала к подъезду. Открыла дверь и помчалась по лестнице, нет времени ждать лифт, мама умирает, а я не поговорила с ней, она так и уйдет, не узнав, что я люблю ее больше всего на свете! Вдруг она остановилась. Во дворе собралась толпа. Зоэ чуть не умерла от ужаса: мама выбросилась из окна. Ей было слишком обидно и горько, что я не поговорила с ней, не объяснила все подробно. Маме важна каждая мелочь. Одно неловкое слово — и она готова разрыдаться. О! Ничего больше не буду от нее скрывать, не буду ее обижать, обещаю все ей объяснить, если она все-таки не разбилась и не умерла.

Она увидела со спины мсье Лефлок-Пиньеля, тот беседовал со светловолосым мужчиной, стриженным под ежик. Неподалеку мсье Ван ден Брок разговаривал с дамой из полиции, невысокой брюнеткой с суровым лицом, а мсье Мерсон приник к уху Ифигении.

— Когда ее нашли? — спрашивал мсье Мерсон.

— Ну я ж вам два раза сказала! Вы не слушаете! Это мы с мадам Кортес ее нашли, завернутую в коврик! Вернее сказать, это собака! Она ее учуяла…

— У них есть предположения, кто мог это сделать?

— Я, по-вашему, в полиции работаю, что ли? У них и спросите!

Зоэ вздохнула с облегчением. Мама не умерла. Она поискала взглядом Гаэтана. Его нигде не было видно. Наверное, сразу проскользнул домой.

Она вихрем взлетела по лестнице, рывком распахнула входную дверь, пробежала мимо гостиной, где Ирис висела на телефоне, и ворвалась в комнату матери.

— Мамочка! Ты жива!

Она бросилась к Жозефине, потерлась носом о ее грудь, вдыхая запах.

— Я так испугалась! Я подумала, что полиция приехала из-за тебя!

— Из-за меня? — шепотом переспросила Жозефина, прижав ее к себе и слегка укачивая, как малыша.

И от нежных, уютных маминых объятий растаял лед, прорвалась плотина. Зоэ рассказала все. Про поцелуй Филиппа, про письма отца, про то, как Гортензия сказала, что отец погиб в пасти крокодила, про свое горе и про гнев, душивший ее.

— Я одна его защищала, больше никто! А он же все-таки мой папа!

Жозефина уткнулась подбородком в волосы дочери и слушала ее, прикрыв глаза от счастья.

— Я же не могу забыть и жить дальше как ни в чем не бывало! И я не знала, что делать с вами, раз вы забыли и живете дальше! Ну и тогда я на тебя обиделась и перестала с тобой разговаривать. А сегодня увидела полицейские машины и решила, что ты не выдержала, что я с тобой не разговариваю! Я чувствовала, что ты ждешь, когда я тебе все объясню, но я не могла, не могла, ничего не получалось, меня как будто заблокировали…

— Знаю, знаю, — говорила Жозефина, гладя ее по волосам.

— Ну и тогда я подумала, что ты…

— Что я умерла?

— Да… Мама! Мамочка!

И обе заплакали, обнявшись и крепко прижавшись друг к другу.

— Жизнь иногда такая сложная, а иногда совсем простая. Так трудно друг друга понять, — всхлипнула Зоэ, уткнувшись мокрым носом матери в плечо.

— Вот потому и нужно разговаривать. Всегда. Иначе накапливаются недоразумения, и уже невозможно что-нибудь уразуметь, потому что перестаешь слышать друг друга. Хочешь, объясню тебе про Филиппа?

— Я, кажется, поняла…

— Из-за Гаэтана?

Зоэ покраснела до ушей.

— Пойми, мы тут не выбираем. Порой любовь обрушивается на тебя, и ты ничего не можешь поделать. Я все сделала, чтобы этого не допустить, я избегала Филиппа.

Зоэ взяла прядь ее волос, накрутила на палец.

— Тогда, на кухне, я не ожидала, что… Это было в первый раз, клянусь тебе. И, кстати, в последний.

— Ты боишься сделать больно Ирис?

Жозефина молча кивнула.

— И ты его с тех пор не видела?

— Нет.

— И тебе больно?

Жозефина вздохнула:

— Да, пока еще больно.

— А Ирис знает?

— Думаю, она что-то подозревает, но ничего не знает точно. Считает, что я тайно влюблена в него, а он ко мне равнодушен. Она не в состоянии себе представить, что он мог обратить на меня внимание…

— Да уж, Ирис уверена, что весь мир вертится вокруг нее!

— Не нужно так, детка! Она твоя тетя, и у нее сейчас тяжелый период.

— Хватит, мам, перестань ей все прощать! Ты слишком добрая… А папа? Эта история про крокодила — правда?

— Не знаю… Теперь уже ничего не понимаю…

— Я хочу знать, мама. Даже если это будет тяжело.

Она серьезно смотрела на мать. Она преодолела пропасть, отделяющую девочку от женщины. Она требовала правды, чтобы строить свою жизнь и свою личность. Жозефина не могла ей солгать. Могла смягчить жестокую реальность, но скрыть не могла.

Она рассказала, как год назад Милена сообщила ей о смерти Антуана, как посольство Франции провело расследование, как ей выдали официальное свидетельство о смерти и она получила статус вдовы, рассказала о посылке и письме друзей из кафе «Крокодил»: все говорило о том, что Антуан погиб. Она опустила слова «в пасти крокодила», чтобы жуткий образ не закрепился в сознании Зоэ и не стал причиной ночных кошмаров… Потом заговорила о письмах. Она не упомянула о встрече с незнакомцем в метро — а вдруг это не он? Умолчала и о баллах, пропавших с карточки: боялась совсем расстроить Зоэ, обвинив отца в воровстве.