Катрин Панколь - Черепаший вальс

— Да вовсе нет! Просто я хорошо ее знал. А как вы думаете, мы же вместе росли! Играли во дворе, когда были детьми. Она уже тогда была испорченная и коварная. Заявляла, будто я писаю в песочницу и заставляю ее лепить куличики из мокрого песка! Мама с меня семь шкур спустила из-за нее!

— Вот видите, у вас тоже были основания на нее злиться, — заметила дама с собачкой. — Она вас недолюбливала, поэтому вы в последнее время и не появлялись на собраниях жильцов.

— Я не один такой был, — возразил пожилой господин. — Ее все боялись!

— Да, надо было быть очень храбрым человеком, чтобы туда ходить, — согласилась дама с собачкой. — Эта женщина все про всех знала. Все и про всех! Она мне иногда такое рассказывала… Про некоторых людей в нашем доме…

Она перешла на загадочный шепот, явно ожидая, что все будут умолять ее рассказать поподробнее.

— Вы что, с ней дружили? — спросила девушка, разинув рот от изумления.

— Она была ко мне расположена, скажем так. Вы же понимаете, нельзя все время быть одной. Иногда надо выговориться… Ну и случалось, что я выпивала с ней вечерком глоточек вермута «Нуали Пра». А она выпьет две рюмки и окосеет. И тогда рассказывает невероятные вещи! Однажды показала фото очень красивого мужчины в журнале и призналась, что написала ему письмо.

— Мужчине! Бассоньериха! — прыснула Ифигения.

— Да, я думаю, она была к нему неравнодушна…

— Вот как? Того и гляди она мне понравится! — воскликнул пожилой господин.

— А вы что об этом думаете, мадам Кортес? — спросила Ифигения, вставая с места, чтобы сделать еще кофе.

— Я слушаю и думаю, кто мог на нее так разозлиться, чтобы убить…

— Это зависит от толщины досье, которое у нее было на убийцу, — сказал пожилой господин. — Люди порой готовы на все, чтобы спасти свою шкуру или свою карьеру. А она не скрывала, что в ее власти испортить любому жизнь, она даже этим упивалась!

— Да, это точно, рисковую она вела жизнь, даже странно, что прожила так долго, — вздохнула Ифигения. — Но нам-то от этого не легче. Один мсье Пинарелли чуть не пляшет от радости. Прямо как заново родился после этой истории. Скачет, разнюхивает, ошивается в комиссариате, пытается что-нибудь выведать у полицейских. Тут я его вчера вечером видела, терся возле помойки. Странные все-таки люди бывают!

Все люди в этом доме странные, подумала Жозефина. Даже эта дама с собачкой. А я? Я не странная? Если бы эти люди, что сидят вокруг стола и размачивают сухие печенюшки в кофе, знали, что меня саму едва не зарезали полгода назад, что мой бывший муж, которого все считали погибшим в пасти крокодила, бродит по метро, что мой бывший любовник — шизофреник, а сестра готова закрутить с Эрве Лефлок-Пиньелем, у них бы челюсть отвисла от удивления…

Ирис возлежала на диване среди подушек, ее точеные нервные стопы покоились на подлокотнике, словно драгоценности в витрине ювелира. Она читала газету. Жозефина вошла в гостиную, упала в кресло и простонала:

— Ну и денек! Ужас что за денек! Никогда не видела ничего гаже, чем этот комиссариат! А их вопросики! А эта капитанша Галуа!

Она говорила и одновременно массировала себе виски, наклонив голову вперед. От усталости точно гири повисли на руках и ногах. Ирис на мгновение оторвалась от газеты, взглянула на сестру и вновь погрузилась в чтение, пробормотав:

— Ну надо же… Выглядишь ты правда неважно.

Уязвленная Жозефина парировала:

— А я пила мятную воду с Эрве Лефлок-Пиньелем…

Ирис шлепнула газету на колени.

— Он спрашивал обо мне?

— Ни словечка.

— Не решился…

— Он странный человек. Никогда не знаешь, с какой стороны к нему подъехать. То ласковый, то грубый, бросается из крайности в крайность.

— Ласковый? — спросила Ирис, изогнув бровь. — Он тебя обхаживал?

— Нет. Но это правда какой-то контрастный душ! Говорит тебе что-то приятное, нежное, а спустя мгновение делается холодный и твердый, как камень.

— Ты, должно быть, опять строила из себя жертву.

Жозефина вовсе не была согласна с этим безапелляционным заявлением:

— Когда это я «строила из себя жертву»?

— Да всегда, ты не отдаешь себе в этом отчета, а сама разыгрываешь маленькую робкую крошку, чтобы у мужчин возникало желание тебя защищать и оберегать. Я видела, как ты это проделывала с Филиппом.

Слова ее буквально оглушили Жозефину. Будто сестра говорила о каком-то незнакомом человеке.

— Что-что я проделывала с Филиппом?

— Изображала бедную растяпу, которая ничего не знает, ничего не понимает. Это, должно быть, твоя манера соблазнять…

Она потянулась, зевнула, уронила газету. Потом, обернувшись к Жозефине, объявила примирительно:

— Да, я забыла… Звонила наша дорогая мать, и она явится!

— Сюда? — вскрикнула Жозефина.

— Она страх как хочет увидеть твою новую квартиру!

— Ты могла бы по крайней мере меня спросить!

— Послушай, Жози, пора вам уже помириться! Она пожилая женщина, живет одна. Ей нужно о ком-то заботиться…

— Она всю жизнь заботилась только о себе!

— И вы уже слишком давно не виделись!

— Три года, и я отлично себя чувствую!

— Она все же бабушка твоих детей…

— Ну и что?

— Я за мир в семье…

— Ну зачем ты ее пригласила? Ответь мне?

— Не знаю. Она меня расстроила. Казалась грустной и подавленной.

— Ирис, я вообще-то у себя дома. И я здесь решаю, кого мне приглашать!

— Это же твоя мать, разве нет? Не чужой человек!

Ирис выдержала паузу и добавила, глядя Жозефине прямо в глаза:

— Чего ты боишься, Жозефина?

— Я не боюсь. Я не могу ее видеть. И прекрати так на меня смотреть! Это больше не работает! Тебе не удастся меня загипнотизировать!

— Тебе страшно… Ты умираешь от страха…

— Я не видела ее три года, я не готова к ее визиту, тем более сегодня! Вот и все. У меня был тяжелый день, и мне это ни к чему.

Ирис выпрямилась, пригладила руками длинную узкую юбку, которая утягивала ей талию, как корсет, и объявила:

— Она придет к нам на ужин.

Снова обухом по голове. Жозефина тупо повторила: «Придет к нам на ужин!»

— Кстати, мне пора сходить в магазин. Твой холодильник пуст…

Она вздохнула, выпрямила длинные ноги, бросила последний взгляд на прелестные маленькие стопы с карминно-красным лаком на ноготках и отправилась в комнату за сумкой. Жозефина смотрела ей вслед, ее терзали гнев и желание немедленно отписать мамашу.

— Она придет с минуты на минуту, откроешь ей, — бросила на ходу Ирис.

— А Зоэ? Где она? — спросила Жозефина, хватаясь за последнюю соломинку.

— Она пришла и ушла, ни слова не говоря. Но к ужину вернется, если я правильно поняла.

Дверь хлопнула. Жозефина осталась одна. Голова шла кругом.

— Ничего я не понимаю в женщинах, — пробормотал Гэри, застывая с поднятым в воздух ножом: он крошил петрушку, чеснок, базилик, шалфей и ветчину и начинял разрезанные пополам помидоры перед тем, как отправить их в духовку. Он был король томатов по-провансальски.