Катрин Панколь - Черепаший вальс

— Я тогда не знал Шарлотту… Это было раньше.

Ему казалось, это было в прошлом веке! Жизнь его превратилась в какой-то вихрь. Конец охоте на клевых телок. Место оккупировано чаровницей с длинной шеей, узкими крепкими плечами, руками, сверкающими, как жемчужное ожерелье.

— И теперь…

— Мне все надоело. Гортензия не звонит. Я не звоню. Мы не звоним. Я могу еще проспрягать в будущем времени, если хочешь.

Он открыл бутылку бордо и понюхал пробку.

Ширли чувствовала себя не в своей тарелке, когда речь заходила о личной жизни сына. Пока он был ребенком, они говорили обо всем на свете. О девушках, о «тампаксах», о желании, о любви, об отрастающей бороде, о книгах-шедеврах и бульварных романах, о фильмах, которые нужно смотреть кадр за кадром, и фильмах-гамбургерах, о музыке для танцев и музыке для души, о кулинарных рецептах, о старых винах, о жизни после смерти и о роли отца в жизни мальчика, который его не знал. Они вместе взрослели, делили тяжкий секрет, противостояли угрозам и опасностям и всегда шли по жизни вдвоем, рука об руку. Но теперь… Это был мужчина, заросший волосами, с большими руками, большими ногами, низким голосом. Она терялась перед ним. Она больше не осмеливалась задавать вопросы. Она предпочитала, чтобы он сам все рассказывал.

— Ты сильно привязан к Шарлотте? — спросила она в конце концов, слегка кашлянув, чтобы скрыть растерянность.

— Она меня зачаровала… — Ширли подумала, что это довольно двусмысленное слово. Гэри улыбнулся, узнавая мамину гримаску — глаза Ширли щурились, безмолвно вопрошая, — и продолжил:

— Она красивая, умная, забавная, интересная, остроумная, образованная… Мне нравится спать с ней, нравится, как она ужом скользит в мои объятия, как забывается в любви, так что я кажусь сам себе потрясающим любовником. Она — настоящая женщина. И она — личность. Не клевая телка!

Ширли грустно улыбнулась. А вдруг для Джека, человека в черном, который ей оставил шрамы на сердце и на коже, она была всего лишь клевой телкой?

— Я многому учусь, когда я с ней… Она интересуется буквально всем. Удивляюсь только, что она во мне нашла!

— Она нашла в тебе то, чего не находит в других мужчинах, слишком занятых погоней за собственной тенью, за карьерой: любовника и сообщника. Она добилась успеха, ей ментор ни к чему. У нее есть деньги, связи, она красива, она свободна, она появляется с тобой в свете, потому что ей это приятно…

Гэри пробормотал что-то про вино и закончил словами:

— В общем, меня обламывает только ситуация с Гортензией…

— Не беспокойся. Гортензия переживет. Гортензия все переживет, она может сделать это своим девизом!

Гэри налил вина в два красивых хрустальных бокала, украшенных по основанию жемчужным орнаментом; должно быть, подарок Шарлотты, решила Ширли, крутя бокал в руках.

— А старое бордо? Тоже от Шарлотты?

— Нет. Я нашел его сегодня, когда искал нужный ножик. Перед отъездом Гортензия оставила повсюду подарки, чтобы я ее не забывал. Я открываю шкаф — падает свитер, я достаю тарелку — появляется пачка моего любимого печенья, лезу за витаминами в аптечку — и вижу записку: «Ты уже скучаешь по мне, наверное?» Смешная она, правда?

Смешная или влюбленная, подумала Ширли, впервые в жизни маленькая стервочка встретила преграду на своем пути. Преграду зовут Шарлотта Брэдсберри, и ее так просто не возьмешь!

Гортензия проснулась в холодном поту. Ей хотелось кричать, но она не могла издать ни звука. Опять этот кошмар!

Она в зале, выложенном плиткой, влажно, какой-то пар вокруг, и перед ней человек, огромный, как пивная бочка, весь в шрамах, с волосатым торсом, он машет большим кнутом с гвоздями на конце. Он крутит кнутом, гримасничает, открывая черные зубы, зубы смыкаются на ней и кусают, кусают ее. Она забивается в угол, вопит, отбивается, человек бросает кнут, она поднимает его, бьется в дверь, как-то выходит, сама не понимая как, и оказывается на узкой, грязной улице. Она бежит по этой улице, холодно, ее сотрясают рыдания, но она бежит, обдирая ноги о мостовую. Негде спрятаться, нет никого, кто защитил бы ее, она слышит крики преследователей, ругательства, падает на землю, огромная ручища хватает ее за воротник…

И садится в постели, задыхаясь, вся мокрая от пота.

Три часа ночи.

Она сидела так довольно долго, дрожа от страха. А вдруг они вовсе не мертвы, не покоятся мирно на дне Темзы? Вдруг они узнали, где она живет? Она была дома одна. Ли Мэй уехала в Гонконг, у нее серьезно заболела мать.

Она никогда не сможет больше уснуть. И она теперь не могла постучать в дверь Гэри. Или позвонить ему посреди ночи и сказать: «Мне страшно». Гэри спал с Шарлоттой Брэдсберри. Гэри не звонил ей, не разговаривал с ней о книжках или о музыке, она уже не знала, как дела у белок в Гайд-парке и не успела выучить, как называются звезды.

Она взяла подушку, прижала к себе, словно хотела приглушить рыдания, рвущиеся из груди. Ее могут спасти только длинные руки Гэри. Победить все ее кошмары могут только длинные руки Гэри.

Но это было невозможно!

Из-за женщины.

Это ужасно — когда страшно по ночам. Ночью все таит угрозу. Ночью может случиться все что угодно. Ночью они хватают ее, и она умирает.

Она встала, пошла на кухню, выпила стакан воды, взяла в холодильнике кусочек сыра, два ломтика хлеба, немного горчицы, майонез, сделала сэндвич, сжевала его на ходу, кружа по безупречно чистой кухне. Я могу есть с пола! От чудовищной неряхи меня перебросило к чистюле-аккуратистке, сказала она, вгрызаясь в сэндвич. В любом случае я ему звонить не буду! Хоть сдохну тут, хоть меня парализует от ночных кошмаров. К счастью, у меня еще остались принципы! Девушка без принципов — конченая девушка. А в таких случаях как раз нужно строго придерживаться принципов. Никогда не звонить первой, никогда не перезванивать сразу же — подождать три дня, — не бить на жалость, не плакать о парне, никогда не ждать парня на свидании, не зависеть от парня, не тратить время на деревенщин, не знающих, кто такой Жан-Поль Готье, Билл Эванс или Эрнст Любич, отсеивать тех, кто проверяет счет в кафе или оставляет ценник на подарке, носит короткие белые носки, дарит красные розы или розовые гвоздики, кто в воскресенье утром звонит матери или упоминает про папашины денежки, а еще не ложиться с парнем в кровать в первый же вечер, даже не целоваться в первый же вечер! Никогда не есть брюссельскую капусту, не носить оранжевое, не то подумают, что вы дорожный рабочий… Она повторила свои десять заповедей, откусывая понемножку от сэндвича. Вздохнула: принципов-то у меня полно, но больше неохота их применять. Хочу Гэри. Он мой. Я его выбрала. Он был согласен. Пока не появилась эта девка. Что она о себе возомнила?