Катрин Панколь - Черепаший вальс

— Она выпустила потрясающую книгу «Красивое и крепкое жилище» в издательстве «Пикар». Это буквально энциклопедический труд.

— А… — пробормотала Ирис.

— Хочешь знать, о чем там речь?

Ирис подавила зевок.

— Это и впрямь оригинально, ты знаешь, потому что раньше интересовались только крепостями, а она пытается воссоздать повседневную жизнь, обычные дома. Долгое время их игнорировали, но сейчас наконец стали отдавать себе отчет в том, насколько высок их археологический потенциал. Они сохранили структуры той эпохи, системы подачи воды, уборные, очаги. Это удивительно, потому что в домах, которые на вид абсолютно заурядны, можно снять накладной потолок, прозондировать стены и обнаружить средневековые фрески. Такие дома — они как русские матрешки, в них по очереди появляются разные эпохи и в самой глубине находится средневековое ядро, это просто гениально!

Она была готова пересказать ей всю книгу, лишь бы сделать свою ложь более правдоподобной.

Ирис больше не задавала вопросов.

Ничего она не сказала и потом, отдавая сестре почту. В почте было письмо от Антуана. Присланное из Лиона. Зоэ показала письмо матери. Опять тот же текст, поживаю неплохо, восстанавливаю здоровье, думаю о моих маленьких любимых девочках, вскоре вас увижу, работаю как вол, все для вас. «Он приближается, мам, он в Лионе!» — «Да, но в письме он об этом даже не говорит». — «Наверное, хочет сделать нам сюрприз». Значит, он уехал из Парижа. Я должна проверить свои баллы на карточке «Интермарше» и уж на этот раз поинтересоваться, какие были сделаны покупки.

Четыре дня в одиночестве! Инкогнито! Через три часа она ступит на перрон вокзала Сент-Панкрас. Три часа! В двенадцатом веке понадобилось бы три дня, чтобы пересечь Ла-Манш на корабле. Три дня, чтобы доехать до Авиньона верхом, если мчаться во весь опор, останавливаясь лишь затем, чтобы сменить коня. В противном случае дорога занимала десять дней. Все идет так быстро, у меня кружится голова. Иногда ей хотелось остановить время, закричать караул, спрятаться в свою скорлупу.

Жозефина никого не предупредила о своем приезде. Ни Гортензию, ни Ширли, ни Филиппа. По совету своего английского издателя она сняла комнату в прелестном отеле в Холланд-парке, в одном из кварталов Кенсингтона. Она ехала навстречу приключениям.

Одна, одна, одна, — пели колеса. Покой, покой, покой, — отвечала она им в такт. Англия, Англия, Англия, — пели колеса. Франция, Франция, Франция, — скандировала Жозефина, пролетая поля и леса, которые так часто топтала английская армия во время Столетней войны. Англичане спокойно мотались из страны в страну. Они чувствовали себя во Франции как дома. Эдуард III разговаривал только по-французски. Королевские письма с указами, переписка королев, религиозные трактаты, разговоры аристократии, судебные акты, завещания — все было на французском или на латыни. Генри Гросмонт, герцог Ланкастерский, английский противник Дю Геклена, написал книгу на французском! И когда Дю Геклен общался с ним, он не нуждался в переводчике. Понятие Родины не было так значимо. Люди принадлежали определенному сеньору в определенной области. Дрались за то, чтобы соблюдались права сеньора, но смеялись над теми, кто носил цвета короля Франции и Англии, и некоторые солдаты переходили с одной службы на другую — лишь бы побольше платили. А вот Дю Геклен всю жизнь оставался верен французскому королевству, и никакие сундуки с золотом не заставили бы его стать изменником.

— За что ты ненавидишь меня, Жозефина? — спросила мать в тот вечер.

Она сняла свою огромную шляпу — а похоже было, что сняла парик. Жозефина не могла смотреть на нее: старуха напоминала синеватую грушу. Ирис еще не вернулась из магазина.

— Но я тебя вовсе не ненавижу.

— Ненавидишь…

— Нет, нет… — пробормотала Жозефина.

— Ты не видела меня почти три года. Ты считаешь, это нормально для дочери?

— А у нас никогда и не было нормальных отношений…

— По чьей вине? — бросила Анриетта, поджав губы: они сложились в жесткую, узкую складку.

Жозефина грустно покачала головой:

— Ты хочешь сказать, что я в этом виновата? Так?

— Я пожертвовала всем ради вас с Ирис, и вот благодарность!

— Я слышу это всю свою жизнь…

— Потому что это правда!

— Есть еще другая правда, о которой мы никогда не говорили…

Недоговоренность хуже всего, сказала себе в этот вечер Жозефина, глядя в обвиняющее лицо матери. Нельзя терпеть и молчать всю жизнь, рано или поздно наступает момент, когда истина настигает нас и заставляет повернуться к ней лицом. Я всегда оттягивала это объяснение с матерью. Жизнь сама велела мне высказаться, подстроив этот разговор наедине.

— Было одно событие в нашей жизни, о котором мы никогда не говорили… Ужасное воспоминание, которое всплыло у меня в голове не так давно и которое все прояснило…

Анриетта резко выпрямилась, передернувшись.

— Сводишь счеты?

— Я не хочу ссориться, это гораздо серьезнее.

— Не представляю, на что ты намекаешь…

— Я могу тебе напомнить, если хочешь…

Анриетта с высокомерным видом проронила:

— Ну давай, если тебе нравится меня чернить…

— Я не черню тебя. Я изложу факты, просто факты, но они объяснят эту… — она запнулась в поисках нужного слова, — эту сдержанность с моей стороны. Потребность держать дистанцию. Ты по-прежнему не представляешь, о чем я хочу рассказать?

Анриетта не помнила. Забыла. Для нее этот эпизод был так неважен, что она стерла его из памяти.

— Не представляю, чем могла тебя так уж ранить.

— Ты не помнишь тот день, когда мы все отправились купаться в Ланды, Ирис, ты и я? Папа остался на берегу…

— Он не умел плавать, бедолага!

— Мы уплыли втроем — далеко-далеко. Поднялся ветер, море разволновалось, берега уже не было видно. Мы с Ирис захлебывались, ты, как обычно, рассекала волны… Ты была очень хорошей пловчихой…

— Прекрасной, великолепной пловчихой! Чемпионкой по синхронному плаванию…

— В какой-то момент мы поняли, что попали в беду, и решили вернуться, я прицепилась к тебе, чтобы ты взяла меня на спину, но ты отбросила меня и предпочла спасти Ирис.

— Я не помню.

— А ты постарайся вспомнить… Накатывал огромный вал, который отбрасывал нас назад каждый раз, когда мы хотели преодолеть его, нас влекло течением, я задыхалась, я кричала «на помощь», я тянула к тебе руку, а ты отталкивала меня и тянула за собой Ирис. Ты хотела спасти Ирис, а не меня…

— Да ты выдумываешь, бедняжка! Ты всегда завидовала сестре!

— Я очень хорошо все помню. Папа был на берегу, он все видел, он видел, как ты потащила Ирис, как оттолкнула меня и бросила в волнах, он видел, как тебе с Ирис на спине удалось преодолеть вал, как ты положила ее на землю, стала вытирать ее, отогревать, вытираться сама и даже не поплыла за мной! Я должна была бы умереть!