Катрин Панколь - Черепаший вальс

Он пригласил мать на ужин, посадил на почетное место в широкое кресло, служившее ему обсерваторией, когда он наблюдал за белками в парке. Они праздновали день рождения Ширли: сорок лет, круглая и торжественная дата. «Я буду готовить, а ты задувать свечи», — сказал он ей по телефону.

— Чем дольше я с ними общаюсь, тем хуже понимаю…

— Ты говоришь с женщиной или с матерью?

— С обеими!

— Так чего же ты не понимаешь?

— Женщины так… прагматичны! Вы думаете обо всех мелочах, ваши действия обусловлены железной логикой, вы ор-га-ни-зуете вашу жизнь. Почему я встречаю только девушек, которые точно знают, куда хотят пойти, что хотят сделать и как они это сделают… Делать, делать, делать! У них на устах только это слово.

— Может, потому, что мы все время заняты делом. Месим, моем, гладим, шьем, готовим, чистим и защищаемся от шаловливых ручек мужчин! Мы не мечтаем, а делаем!

— Ну, мы тоже делаем…

— Да, но все по-другому! В четырнадцать лет у нас начинаются месячные, тут уж выбирать не приходится. С ними точно ничего не поделаешь. В восемнадцать мы довольно быстро понимаем, что нам надо сражаться в два раза сильнее, делать в два раза больше, чем мужчинам, если хотим выжить. Затем появляются дети, мы носим их по девять месяцев, у нас от них токсикоз, они бьют нас изнутри ногами и руками, мы рвемся, когда они появляются на свет, — короче, масса разных мелочей! Потом надо их мыть, кормить, одевать, взвешивать, мазать кремом попки. «Делаем» это, и все, не размышляя, и к тому же «делаем» все остальное. Долгие часы на работе — и танец живота для Мужчины, если он вечером попросит. Мы то и дело что-то «делаем», редко встречаются женщины, которые витают в облаках! А вы делаете только одно: стараетесь быть Мужчинами. Такие инструкции вы получили много веков назад, они впечатались в ваши гены, и вы следуете им без труда. А нам все время надо за все бороться… в конце концов мы становимся прагматичными, как ты говоришь.

— Я хотел бы встретить девушку, которая не умеет «делать», у которой нет плана карьеры, которая не умеет считать, водить, не умеет даже ездить в метро. Девушку, которая живет среди книг и пьет литры чая, гладя старую кошку, которая сидит у нее на коленях!

Ширли была в курсе романа своего сына с Шарлоттой Брэдсберри. Гэри ничего ей не сказал, но лондонские слухи расписали все в подробностях. Они познакомились на дне рождения у Мальвины Эдвардс, одной из законодательниц лондонской моды. Шарлотта оправлялась от двухлетнего романа с женатым человеком, который порвал с ней по телефону, причем жестокие слова подсказывала ему на ухо жена. Об этом говорил весь Лондон. «Честь под угрозой!» — вопила улыбка Шарлотты Брэдсберри, которая опровергала сплетни со скучающей гримаской, подыскивая при этом кого-нибудь, с кем показаться, чтобы заставить умолкнуть злые языки: какая ведь появилась возможность куснуть главную редакторшу «Нерва», журнала, который изящно и метко гарпунил своих жертв. И тут ей встретился Гэри. Он, конечно, моложе, но при этом обаятельный, загадочный, никому не известный в маленьком мирке Шарлотты Брэдсберри. Он оставлял простор для тайны, недомолвок и догадок. Она «делала» что-то новенькое. Он был красив, но сам этого не понимал. У него явно были деньги — он не обращал на них внимания. Он не работал, играл на фортепьяно, гулял по паркам, читал до темноты в глазах. Ему можно было дать от восемнадцати до двадцати восьми, в зависимости от предмета беседы. Если говорили о современной жизни, о состоянии метро, о ценах на квартиру, он делал удивленное лицо, как у юнца. Как только речь заходила о Гете, Теннеси Уильямсе, Ницше, Бахе, Коле Портере [111] Кол Портер (1891–1964) — американский композитор и поэт. или Сати, он мгновенно взрослел и высказывался основательно, как эксперт. Прямо ангел, ангел, вызывающий неистовое желание склонить его к падению, сказала себе Шарлотта Брэдсберри, заметив Гэри возле пианино, и если я не наложу на него лапу первой, его уведут у меня из-под носа. Она покорила его, оставив в убеждении, что он спас ее от всех недотеп-поклонников, что роились вокруг и жужжали как осы. «Вот скучища! Вот убожество! А ведь мне лучше всего дома, с книжкой “Прогулки одинокого мечтателя” [112] Одно из последних произведений Жан-Жака Руссо. , старой кошкой на коленях и чашечкой чая! Я готовлю номер, посвященный Руссо, возможно, вам будет интересно поучаствовать?» Гэри был очарован. Она не лгала: она действительно изучала Руссо и французских энциклопедистов в Кембридже. С тех пор они не расставались. Она ночевала у него, он ночевал у нее, она пыталась привить ему манеры светского льва, делая из ребенка, из черновика человека — безупречный шедевр. Она водила его в театры, на концерты, в прокуренные джазовые клубы, на чопорные благотворительные вечера. Она купила ему пиджак, второй пиджак, галстук, второй галстук, свитер, шарф, смокинг. Он уже не был тем неуклюжим верзилой, что изучал музыку, сидел в четырех стенах и наблюдал за белками в парке. «А ты знаешь, что белки умирают от болезни Альцгеймера? — шепнул как-то Гэри на ухо Шарлотте, с энтузиазмом вернувшись к излюбленной теме. — Они становятся слабоумными и забывают, куда спрятали свой запас орешков на зиму. Они умирают от голода буквально у корней дерева, где спрятан их запас». «А-а…» — обронила Шарлотта, приподняв солнечные очки, открывая прекрасные глаза, не замутненные и тенью сочувствия к бедным белкам-маразматичкам. Гэри почувствовал себя ужасно ребячливым и одиноким.

— А Гортензия? Что она говорит? — спросила Ширли.

— О чем?

— О… Ну ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Вернее, кого.

Он принялся с удвоенным пылом крошить петрушку и ветчину, добавлять перец, крупную соль. Попробовал фарш, добавил еще дольку чеснока, панировочные сухари.

— Она дуется. Ждет, когда я позвоню. А я не звоню. Что я ей скажу?

Он разложил фарш по помидорам, открыл разогретую заранее духовку, насупился, выбирая время на таймере.

— Что я очарован женщиной, которая обращается со мной как с мужчиной, а не как с приятелем? Ей будет обидно…

— Тем не менее это правда.

— Нет у меня желания говорить ей эту правду. Ну, расскажу я, а потом…

— Опа! — улыбнулась Ширли. — Страх мужчины перед объяснениями, классика!

— Послушай, если я поговорю с Гортензией, я буду чувствовать себя виноватым… И хуже того, я буду вынужден очернять Шарлотту или преуменьшать место, которое она занимает в моей жизни…

— В чем виноватым?

— У нас был негласный договор с Гортензией: не влюбляться ни в кого другого… пока мы не станем достаточно взрослыми, чтобы любить друг друга… в смысле, по-настоящему любить…

— Не слишком ли смелое решение?