Катрин Панколь - Черепаший вальс

— Она дельная девка, дочка твоя. Ах, вот еще! Милена эта сказала, что пакет послала тебе она, чтобы у тебя была память об Антуане, а вторая кроссовка у нее. Не знаю, может, тебе все ясно, но для меня это какой-то Гойя.

— Гойя?

— Ну да, сплошные потемки… А как там красавец Филипп, любовь продолжается?

Жозефина покраснела и посмотрела на Филиппа, который в этот момент одевался.

— Отличный мужик, прямо как мой майонез, главное тебе его не испортить!

Когда Жозефина закончила разговор, она уже не плакала, а улыбалась. Потом подумала о Младшем: какой все же необычный ребенок!

Оставалось позвонить Ширли, но Жозефина знала, что Ширли прольет бальзам на ее раны, и решила поговорить с ней позже, когда уйдет Филипп. Ширли пообещала прыгнуть в первый же самолет до Парижа.

— Не знаю, нужно ли это. Тут у нас не очень весело.

— Я хочу быть рядом с тобой. Как-то странно все же думать, что она умерла…

Слово ударило Жозефину, она сморщилась от боли. И вновь зарыдала. Ширли вздохнула и повторила — я уже еду, я скоро буду, не плачь.

— Это сильнее меня.

— Говори пока сама с собой. Ты же очень привязана к словам, слова могут тебя успокоить. Знаешь, что писал О. Генри?

— Нет… да и плевать мне на это!

— «Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу» [146] О. Генри. «Дороги, которые мы выбираем». (Пер. Н. Дарузес.) . Это прямо про Ирис. У нее была пустота внутри, и она хотела ее заполнить. Ты ничего не могла поделать, Жози, ничего не могла поделать!

В шесть утра трое полицейских позвонили в дверь к Эрве Лефлок-Пиньелю.

Он открыл им, бодрый, свежевыбритый. В элегантной домашней куртке с подкладкой цвета бутылочного стекла. Вокруг шеи был повязан ярко-зеленый платок. Он холодно спросил у незваных гостей, чем обязан столь раннему визиту. Полицейские велели ему следовать за ними и показали ордер на арест. Он высокомерно поднял одну бровь и попросил не дышать ему в лицо, от кого-то из них воняет табаком.

— А по какому поводу вы, собственно, явились в такую рань?

— По поводу бала в лесу, — сказал один из полицейских, — если ты понимаешь, о чем я…

— Один пентюх деревенский вас видел, тебя с дружком, когда вы завалили красотку! — добавил другой. — Сейчас мы прочесываем пруд. Ты влип по полной, барчук, причепурься маленько и дуй за нами.

Лефлок-Пиньель вздрогнул. Отступил на шаг, попросил разрешения переодеться. Полицейские переглянулись и согласились подождать. Он провел их в гостиную и скрылся в своей спальне, сопровождаемый одним из инспекторов.

Двое других слонялись по гостиной. Один пальцем показал на черепах за стеклом, сидящих среди листьев салата и порезанных пополам яблок.

— Шикарный аквариум! — одобрительно сказал он.

— Это не аквариум, это террариум. В аквариуме вода и рыбки, а в террариуме черепахи или ящерицы.

— Ты, я гляжу, в этом сечешь…

— Да у меня зять фанат черепах. Он с ними разговаривает, чуть ли не лижется, а когда у них сопли, тут же зовет ветеринара. У него в гостиной нельзя громко включать музыку или, например, танцевать, потому что вибрации могут потревожить его черепашек! Чуть ли не шепотом приходится разговаривать, а ходить только на цыпочках.

— Такой же тронутый, как этот тип!

— Ну, я этого не говорю вслух — все-таки муж сестры, но вообще-то в башке у него и впрямь тараканов полно.

— А этот-то, что ли, их на мясо выращивает? Их тут столько…

— У них сейчас сезон размножения. Они, видать, на сносях, вот-вот из них довески полезут…

— Может, он ради этого и вернулся с отдыха…

— У психов свои заморочки, нам не понять…

Они прилипли носами к стеклу террариума, постучали ногтями по стенке, но черепахи не двигались.

Вдруг полицейские одновременно выпрямились и уставились друг на друга.

— Что-то он больно долго марафет наводит.

— Ну, это же белая кость, он не пойдет на улицу абы как.

— Посмотрим, чего он там застрял?

В ту же секунду в гостиную влетел их товарищ с криком:

— Я ничего не мог поделать, он попросил меня отвернуться, чтобы труселя сменить, и сиганул в окно!

Они устремились в спальню. Весь пол ее был усыпан листьями салата, четвертушками яблок, горошком, полуобгрызенными огурцами, кусочками груш и свежего инжира — и среди всего этого ползали маленькие черепашки. Окно было распахнуто настежь.

Высунувшись из окна, они увидели безжизненное тело Лефлок-Пиньеля. В его руке, выгнутой под неестественным углом, был зажат панцирь черепахи.

Эрве Ван ден Брок увидел, как «Ситроен С-5» подъезжает все ближе по белому гравию аллеи, ведущей к дому, который его жена получила в наследство от родителей. Он поднял глаза от книги, загнул угол страницы, положил томик на садовый стул рядом с шезлонгом. Бросил туда же пакетик с фисташками, которые грыз во время чтения. Он терпеть не мог звук осыпающейся на газон щебенки. Газон у Ван ден Брока был ярко-зеленый, густой — садовник поддерживал его в идеальном порядке. До чего же невоспитанные люди. Ему не понравилось также, каким тоном они потребовали, чтобы он следовал за ними.

— С какой это стати? — недовольно спросил он.

— Скоро узнаете, — ответил один из полицейских, раздавив сигарету на зеленой траве газона, и предъявил ему удостоверение.

— Я убедительно прошу вас подобрать окурок, иначе я позвоню моему другу, префекту полиции… Он будет очень огорчен, когда узнает, какие у него работают невежливые люди.

— Он будет еще больше огорчен, когда узнает, что вы делали давеча ночью в Компьенском лесу, — сказал самый маленький из троих, небрежно поигрывая наручниками.

Эрве Ван ден Брок побледнел.

— Это какая-то ошибка, — пробормотал он упавшим голосом.

— Вот вы нам и объясните, — сказал маленький, раскрывая наручники.

— Нет-нет, наручники ни к чему… я и так пойду.

Он махнул рукой жене, которая пересаживала в клумбу побеги бамбука.

— Мне тут надо уладить одно дельце, я вернусь совсем скоро…

— А вернее никогда, — хмыкнул полицейский, бросивший окурок на лужайку.

Голос Жозефины, чистый и мелодичный, огласил мрачные стены склепа крематория Пер-Лашез:

— «О вы, блуждающие звезды, неверные мысли, молю вас, оставьте меня, дайте мне говорить с Возлюбленным, позвольте мне насладиться его присутствием! Ты моя радость, ты мое веселье, ты мой ясный день. Ты принадлежишь мне, я принадлежу Тебе, и да будет так во веки веков! Скажи мне, о Возлюбленный, почему ты позволил душе моей так долго, так истово, так безнадежно искать тебя? Я искал тебя в ночах наслаждений, в сладострастии бренного мира. Я пересек горы и поля, блуждая, как потерявший хозяина конь, но наконец я нашел Тебя и мирно и счастливо покоюсь в лоне Твоем».