Катрин Панколь - Черепаший вальс

Она постояла, грея руки над чайником, размышляя об Антуане, затем о человеке в красной водолазке, с закрытым глазом и со шрамом…

Антуан не убийца. Да, Антуан — слабый человек, но он не желает мне зла. Я живу не в дешевом детективе, а в своем обычном мире. Надо успокоиться. Возможно, он и правда в Париже, следит за мной, но не смеет подойти. Не хочет звонить в дверь — «здрасьте, это я!». Хочет, чтобы я сама нашла его, обогрела, накормила и спать уложила. Как обычно.

На перроне в метро…

Встретились два поезда.

Почему именно на шестой линии, по которой она ездит постоянно? Она любила эту линию, словно летящую над крышами Парижа, над слуховыми окнами, над кусочками жизни. Тут целуются влюбленные, там мелькает чья-то седая борода, женщина расчесывает волосы, ребенок макает тост в кофе с молоком. Эта линия играет с городом в чехарду, раз — прыгает вверх выше домов, два — вниз, раз — я тебя вижу, два — уже нет. Огромная гремящая змея, Лох-Несское чудовище Парижа. Она любила спускаться на станции «Трокадеро» или «Пасси», а в хорошую погоду — пройтись по мосту до станции «Бир-Хаким», через скверик, где поцелуи влюбленных отражаются в рыжем текучем зеркале Сены.

Она бросилась в прихожую за открыткой и прочитала адрес. Их адрес. Их нынешний адрес. Написанный его собственной рукой. А не надписанный сверху сердобольной почтовой дамой.

Он знал, где они живут.

Человек в красной водолазке оказался на шестой линии не случайно. Он выбрал ее потому, что был уверен: однажды они встретятся.

Спешить ему было некуда.

Она отхлебнула из чашки и поморщилась. Ну и горечь! Слишком долго заваривался.

В кухне зазвонил телефон. Она ответила не сразу. Вдруг это Антуан? Если он знает их адрес, то, наверное, и номер телефона тоже? Да нет, меня же нет в открытых списках абонентов! Успокоившись, она сняла трубку.

— Вы меня еще помните, Жозефина, или совсем забыли?

Лука! Она изобразила радость.

— Здравствуйте, Лука! Как у вас дела?

— Вы — сама любезность.

— Как провели праздники?

— Ненавижу это время… Все считают, что непременно должны целоваться и жарить вонючих индеек…

Она ощутила во рту вкус индейки и закрыла глаза. Десять с половиной минут мимолетного счастья, когда разверзалась земля и рушились горы…

— Я встретил Рождество с одним мандарином и банкой сардин.

— В одиночестве?

— Да. Такая уж у меня привычка. Ненавижу Рождество.

— Люди порой меняют привычки… Если они счастливы.

— Какое пошлое слово!

— Ну, как знаете…

— А вы, Жозефина, судя по всему, отлично повеселились…

Голос у него был мрачный и тоскливый.

— Вас же это не волнует?

— А я и не волнуюсь, просто я вас знаю, Жозефина. Вы приходите в восторг от любой ерунды. И любите традиции.

Последняя фраза прозвучала несколько снисходительно, но она не стала придавать этому значения. Она не хотела ссориться, она хотела понять, что с ней происходит. Что-то уходило из ее души. Отмирало, отваливалось от сердца, словно старая болячка. Она заговорила об огне в очаге, о блестящих глазах детей, о подарках, о сгоревшей индейке; она даже упомянула фарш с творогом и черносливом, упиваясь опасной темой и собственной смелостью и ощутив лишь радость от своего двуличия и от внутренней свободы, которая неудержимо росла в ней. Она вдруг поняла, что больше не испытывает к нему никаких чувств. Чем больше она говорила, тем больше расплывался, уходил вдаль его образ. Красавчик Лука… Она трепетала, стоило ему взять ее руку и сунуть в карман своего синего полупальто с капюшоном… Красавчик Лука таял в тумане, превращаясь в неясный силуэт. Вот так — влюбляешься, а в один прекрасный день просыпаешься и понимаешь, что больше не любишь. Она прекрасно помнила, с чего все началось. Прогулка вокруг озера, разговор девушек, отдыхающих после бега, лабрадор, отряхивающийся после купания, и Лука, не слушающий ее. В этот день их любовь дала трещину. Поцелуй Филиппа у плиты лишь расставил все точки над «i». Сама того не заметив, она сменила одного мужчину на другого. Сняла с Луки пышный наряд и облачила в него Филиппа. Любовь к Луке испарилась. Гортензия была права: обернешься на миг, заметишь какую-то мелочь — и все, уже «неприкольно». Значит, все только иллюзия?

— Хотите, сходим в кино? Вы вечером свободны?

— Ну… дело в том, что приехала Гортензия, я хотела бы побыть с ней…

Наступило молчание. Он обиделся.

— Хорошо. Позвоните, когда освободитесь… когда у вас не будет более интересных дел.

— Лука, ради бога, мне самой обидно, но она так редко приезжает…

— Я все понимаю: нежное материнское сердце…

Его издевательский тон вывел Жозефину из себя.

— Как ваш брат, получше?

— Состояние стабильное.

— А-а…

— Вы вовсе не обязаны о нем справляться. Вы слишком вежливы, Жозефина. Слишком вежливы, чтобы быть искренней.

Она почувствовала, как в ней закипает гнев. С каждым словом он все больше становился чужим, непрошеным гостем, с которым ей совершенно не о чем разговаривать. Она с удивлением и даже с удовольствием отметила это новое для себя чувство. Достаточно использовать этот гнев как рычаг, и Лука будет сброшен за борт. Утонет в море ее безразличия. Она чуть помедлила.

— Жозефина? Вы меня слышите?

Тон был игривым, насмешливым. Она собрала все силы и нажала на рычаг.

— Вы правы, Лука, мне абсолютно наплевать на вашего брата, который обзывает меня клушей, а вы соглашаетесь!

— Он страдает, он не может приспособиться к жизни…

— Вам это нисколько не мешало вступиться за меня. Мне неприятно, что вы никогда меня не защищаете. И в придачу все это пересказываете мне. Вам как будто приятно меня унижать. Мне не нравится, как вы ко мне относитесь, Лука, если быть точной.

Долго сдерживаемые слова неудержимым потоком рвались наружу. Сердце ее колотилось, уши пылали.

— Ах-ах! Наша монашка бунтует!

Он заговорил в точности как брат!

— До свидания, Лука… — выдохнула она.

— Я вас обидел?

— Лука, думаю, вам не стоит больше звонить.

Она поняла, что взяла верх. Нарочито медленно, упиваясь своим расчетливым равнодушием, обронила:

— До свидания.

И повесила трубку. Долго смотрела на телефон, как на орудие преступления, поражаясь собственной отваге, чувствуя смутное уважение к этой новой Жозефине, способной бросить трубку, разговаривая с мужчиной. И это я? Я это сделала? Она расхохоталась. Я порвала с ним! Первый раз в жизни сама ушла от мужчины! Решилась! Я, кулема и недотепа, серая библиотечная крыса, которую можно бросить ради маникюрши, задавить долгами, оскорблять, которой все вертят как хотят, я это сделала!

Она подняла голову. Было слишком рано, чтобы говорить со звездами, но вечером она им все расскажет. Расскажет, как выполнила свое обещание: никто больше не посмеет вытирать об нее ноги, никто не посмеет презирать ее, никто не сможет безнаказанно ее оскорбить. Она сдержала слово.