Сохейр Хашогги - Мираж

Однажды утром, когда отец, как обычно, был в городе по делам, одиночество и странное стеснение в груди побудили Амиру совершить немыслимый поступок. Она прошмыгнула в кабинет отца и включила радио. Некоторое время Амира искала каирскую радиостанцию, и вот наконец в динамике зазвучала какая-то западная песенка в ритме рок-н-ролла. Это были не «Битлз», но музыка звучала очень похоже. Приподняв юбку и глядя на свои длинные ноги, Амира принялась танцевать, стараясь разбудить в душе то ощущение свободы, которое владело ею, когда она танцевала с Лайлой.

Но то былое чувство не приходило. Надо бы заняться уроками или попробовать подвести глаза. Словом, найти себе более достойное занятие, но захваченная музыкальным ритмом девочка продолжала бесцельно и механически танцевать, как заводная кукла, как вдруг от двери раздался громовой голос отца.

— Что ты делаешь? Аллах, и я должен на это смотреть? И это моя дочь? — Омар побледнел от гнева, схватил Амиру за волосы и потащил прочь из кабинета.

— Где моя жена? Где? — продолжал кричать Омар, когда приволок дочь на женскую половину.

Появилась Джихан. Ее собеседница, шурша платьем и стуча сандалиями, опрометью кинулась из комнаты.

— В чем дело? Что случилось, муж мой?

— Я тебе говорил. Я тебя предупреждал. Пора, время все-таки пришло, если уже не поздно. Это надо сделать немедля!

Джихан обескураженно покачала головой.

— Но, муж мой, ее время еще не настало. Наша дочь еще совсем дитя.

— Дитя, которое дрыгалось в моем кабинете у приемника, как каирская потаскуха. Иди, приемник еще включен. Иди, послушай сама эту безбожную музыку.

— Я верю тебе, Омар, накажи ее, как считаешь нужным. Но у нее еще не пришли…

— Молчать! — Тут Омар заметил Бахию, забившуюся в угол. — Ты! Ты знаешь, что надо делать. Иди и приготовь все, что нужно.

Такого ужаса Амира не испытывала никогда в жизни. Она тяжко согрешила и не только тем, что бесстыдно танцевала у радиоприемника, нет, гораздо худшим грехом было то, что она возбудила ярость отца. Дети, совершившие этот грех, подвергают опасности свою бессмертную душу. Амира тихо плакала, пока Джихан пыталась вяло протестовать. Но разъяренный муж не обращал ни малейшего внимания на слова жены. Появилась служанка с абией в руках.

— Это еще не наказание, — сказал Омар жене. — Как с ней поступить, я решу позднее. Сейчас мы сделаем то, что предписывает в таких случаях Аллах. Смотри, не вздумай ослушаться! — С этими словами Омар, круто повернувшись, вышел из комнаты.

Плачущую Амиру отвели в комнату Джихан. Надевание чадры было торжественным ритуалом, символом превращения девочки во взрослую женщину. Но Амира своими руками разбила последнюю надежду на этот светлый праздник — ей придется надеть чадру до срока.

— Я еще маленькая, — прошептала девочка, протестуя, но что она могла сделать?

Но теперь непреклонной была мать.

— Ничего, осталось не так уж много времени. Не посмеешь же ты перечить своему отцу?

Закрывая лицо, длинная чадра падала почти до земли, набросив скучную тень на краски мира, на все детство Амиры. Теперь ее лицо будет навсегда скрыто от тех, кто мог бы порадоваться ее красоте. Правда, хорошо то, что чадра скрывала ее горькие слезы…

— Мама, ты не хочешь посидеть с нами? Тетушка Наджла сегодня в ударе, ты слышишь, мамочка?

— Я так устала, доченька, мне лучше побыть дома.

— Но ты же можешь посидеть и во дворе, здесь так приятно выпить чаю. Да и погода просто чудо.

В конце концов Джихан позволила Амире увлечь себя под сень аркады, но внезапно наступившее молчание и выражение преувеличенного внимания на лицах сидевших там женщин ясно сказали Джихан, что в ее глазах намертво застыло отражение страшного сна.

Бедная женщина перестала вести дневник и записывать туда дни явления кошмара; он теперь являлся каждую ночь, и Джихан стала бояться захода солнца. Хуже того, страшное видение преследовало ее и наяву. Ей казалось, что весь привычный окружающий мир — дом, сад, лица родных и знакомых — всего лишь пестрая ажурная вуаль, готовая каждую минуту приподняться, обнажив за собой шуршащую песком страшную яму.

Джихан понимала, что происходит что-то неладное — с ней случилось что-то непоправимое, она вела себя неподобающе, более того — грешно. Первая и вторая жены не всегда ладили друг с другом, хотя весьма часто им удавалось неплохо уживаться, но правилами предписывалось вести себя так, чтобы раздоры женщин не мешали мужчине наслаждаться семейным счастьем… Джихан не преуспела на этом поприще, больше того, уже в течение нескольких месяцев она не допускала к себе Омара. Это, конечно, был грех, и Джихан страшно боялась, что настанет день, когда придется за этот грех расплачиваться.

Но разве ее поведение было необъяснимым?

«Ты всегда будешь для меня единственной, единственной звездой моего небосклона». Эти строки были из дневника Джихан, записанные ею в четырнадцатилетнем возрасте, на следующее утро после свадьбы. Те проникновенные слова сказал ей Омар в их первую ночь. В те дни он часто говорил с ней таким поэтическим языком, не забывая его и годы спустя после свадьбы. Джихан и Омар понимали друг друга с полуслова: это был счастливый брак, счастливый не на словах, а на деле. Может быть, именно поэтому Омар не развелся с ней, когда Джихан перестала быть прежней любящей и преданной женой.

«Единственная». Джихан покачала головой и усмехнулась, тотчас по лицам собравшихся жен поняв, что горький смех непроизвольно вырвался из ее уст.

— Кажется, у тебя пересохло в горле, Ум-Малик, — сказала Ум-Юсеф, тактично сгладив неловкость. — Позволь, я принесу тебе чашку чая.

Молодая женщина поспешила на кухню, как и подобает младшей жене. Джихан неприязненно посмотрела ей вслед. Слава Богу, что хоть на людях Ум-Юсеф разыгрывает из себя паиньку, а ведь на самом деле эта молоденькая кошечка заняла в доме не только место второй жены — она, эта юная особа, сумела узурпировать положение старшей жены. С самого рождения Юсефа все внимание Омара было обращено на маленького сына и его мать. Куда девалось то уважение и почет, которым должна была пользоваться мать сына-первенца? Но Джихан понимала, что в своем поражении виновата только она сама и больше никто.

«Может быть, это моя вина? — думала Амира, глядя, как ее мать, кивая головой, молча ведет разговор со своими мыслями.

— Что, если во мне причина непонятной и страшной перемены? Это я плохая дочь, потому что постыдно вела себя в ту ночь, когда отец и мать стали мне чужими. Не поэтому ли так ужасно и так быстро изменилась моя мама?»

В последние дни Амира едва узнавала мать: ее некогда сверкавшие глаза подернулись мутной поволокой, губы, умевшие очаровательно улыбаться и дарить нежные поцелуи, были теперь сведены неприятной угрюмой гримасой. Куда девались ее остроумные шутки? Разве можно было узнать в часами лежавшей на диване старухе живую, стремительную женщину, не способную и пяти минут усидеть на одном месте? Мать Амиры была уроженкой Каира, аристократической особой из столицы арабского мира. Одно ее присутствие щекотало нервы консервативных ремальских женщин.