Наталья Калинина - Проклятье музыканта

– Не подвезете, красавица? – с улыбкой, которая, как он знал, растапливала женские сердца, спросил Сальвадор.

– А отчего ж не подвезти? – весело отозвалась молодая женщина и подвинулась, освобождая ему место, но неторопливо трусящую кобылу так и не остановила. Сальвадор запрыгнул на ходу. Слово за слово, и вот он уже знал об этой певице многое: от имени до некоторых подробностей ее жизни. Женщина рассказывала охотно, видимо заскучала в дороге. Сальвадор слушал ее с вежливой улыбкой, не перебивая, хотя предпочел бы, чтобы она вновь запела. Мария была вдовой: ее муж умер в прошлом году от неизвестного недуга, спалившего его, как спичку, в короткий период. От мужа ей осталось небольшое хозяйство – клочок земли и дом в соседнем с тем, в котором остановился Сальвадор, пуэбло.

– Одна я живу! – сказала Мария, и прозвучали ее слова как приглашение. Но, видимо, она была не из тех, кто изъясняется лишь намеками, потому что следом добавила: – Ты приходи когда хочешь.

Молодая вдова отнюдь не была красивой: кожу ее грубого, с резкими чертами лица усыпали оспины, натруженные руки со вздувшимися волдырями на ладонях казались мужскими, фигура рано оплыла свечой, потеряв форму, ступала Мария тяжело и косолапо, словно медведь. Неповоротливая, лишенная изящества, слишком простая для того, чтобы писать с нее, будто картину, музыку. Куда ей до юной красавицы Долорес! И все же она была невероятно красивой – когда во время пения ее лицо преображали эмоции, когда ее ангельский голос хрусталем разливался в воздухе.

Он остался у Марии в тот же вечер и пришел на следующий день. Может, и мелькнула у него мысль, что, приходя к другой женщине, он тем самым предает Долорес, но она растворилась в волне счастья, которая затопила его душу от осознания, что ласки и голос молодой вдовы вновь наполняют пересохший ручей вдохновения живой водой.

Это была уже третья ночь, которую Сальвадор проводил у Марии, пользуясь тем, что измученная дневными приступами дурноты Долорес потом спала очень крепко. Может быть, старая Лусия и заподозрила неладное, но молчала. А он терял голову в жадных объятиях, забывал все на свете от звучания голоса его новой Музы. Вдохновение переполняло его, как вышедшая из берегов во время половодья река. Счастье, это – счастье…

– Оставайся со мной!

Остаться… Может, он и останется. Только бы это вновь найденное ощущение не покидало его. Только бы…

– Сальвадор!

Отчаянный крик резанул по сердцу ножом, вернув из полета в одно мгновение, разбив о землю. Он резко оглянулся и увидел стощую на пороге бледную, измученную Долорес. Прижимая к груди руки, она глядела на него взглядом смертельно раненной лани. Но уже мгновение спустя в ее глазах обида сменилась яростью, гнев исказил ее лицо.

– Ты! Ты… – выбросила она вперед руку с указующим на него пальцем.

– Долорес?.. – опомнился он, рывком садясь. Мария поднялась медленно, так, словно ничего не происходило. Потянулась всем телом – со вкусом, словно отдохнувшая кошка, и улыбнулась исходившей яростью и обидой Долорес так ласково и одновременно снисходительно, будто чувствовала за собой победу.

– Что ты тут делаешь? – нелепо спросил он и поискал взглядом свою одежду. Нагота делала его совершенно безоружным.

– Что тут делаешь ты?! – закричала она, акцентируя последнее слово. – С этой…

Презрительный взгляд, брошенный в сторону даже не пытавшейся прикрыться Марии. Сколько огня, сколько темперамента было в том взгляде! Не меньше, чем раньше в ее танце. Сальвадор замешкался, очарованный и восхищенный этим ее взглядом, а Долорес уже схватила его прислоненную к стене гитару и, не успел он и глазом моргнуть, с силой ударила ею о стену. Инструмент, издав прощальный звон, раскололся, а Сальвадор издал рык раненого зверя.

– Не подходи ко мне! – закричала Долорес, выставив как оружие обломок гитары, едва заметила, что Сальвадор вскочил на ноги. – Не подходи!

– Долорес… – простонал он, вытянув вперед руки, то ли отгораживаясь от разъяренной девушки, то ли, наоборот, желая заключить ее в объятия, чтобы успокоить.

– Предатель! – выплюнула она. – Поганый шакал!

– Темпераментная у тебя девочка, – сказала, медово улыбаясь, Мария, в то время как Сальвадор торопливо завязывал брюки. – Но я не менее…

Договорить она не успела, потому что за дверью раздались голоса, топот, и мгновение спустя в дом ворвался мужчина – тот самый, который когда-то так напугал Долорес на рынке.

– Она здесь! – крикнул он, и следом за ним вошли еще трое. Один из непрошеных гостей, низкий и толстый, будто бочонок, схватил Долорес за одну руку, второй – высоченный детина – вцепился девушке в другую.

– Пустите! – завизжала Долорес и задергалась в попытке высвободиться.

– Пустите ее! Кто вы?! – выкрикнул Сальвадор.

– Я? – неприятно усмехнулся, показав желтые зубы, третий – высокий мужчина в шляпе с широкими полями и с повязанным на шее платком. – Я хозяин этой беглой шлюхи! – резко ответил он, кивнув на извивающуюся Долорес.

Девушка изловчилась и пнула его в колено. Мужчина охнул и уже мгновение спустя с силой ударил девушку по лицу. Голова Долорес дернулась в сторону, будто у тряпичной куклы, на бледной щеке заалел след от пощечины. Сальвадор кинулся на помощь, но был отброшен сильным ударом в лицо.

Когда он пришел в себя, в доме уже никого не было, кроме причитающей хозяйки. Оттолкнув ее руку со смоченной в холодной воде тряпкой, которую она прикладывала к его лицу, он выбежал во двор.

– Долорес!

Но ночь ответила такой умиротворенной тишиной, что он был бы готов поверить, что этот кошмар ему приснился – если бы не ноющая от удара скула.

Три дня, три тяжелых дня, когда видишь осунувшееся лицо близкого человека, потухший взгляд глаз, которые хоть и смотрят на тебя, но так отрешенно, словно не видят. И молчание, такое крепкое, как гранитная стена, в ответ на любые слова. Гранитная стена между нами и Лаурой, ушедшей в себя, погрузившейся в свое несчастье так глубоко, словно в омут.

– Не знаю даже, что и делать. Впервые чувствую себя таким бесполезным и беспомощным, – признался Рауль во время ужина дома. – Боюсь, как бы она совсем не замкнулась, – махнул он рукой в отчаянии, так, что едва не скинул на пол бокал с водой. – Полное бессилие. Только сейчас начинаю понимать, как ей непросто приходилось в стараниях отвлечь меня от унылых мыслей, не дать замкнуться в себе, поднимать мне настроение, когда я лежал в больнице после аварии и думал, что потерял тебя. Оказывается, вытащить из депрессивного состояния другого человека куда сложнее, чем выйти из него самому. Лаура для меня многое сделала, а я сейчас для нее – ничего.