Энн Райс - Принц Лестат

– Да ведь ты же ведешь речь о Таламаске, верно? – вскричал Мариус в изумлении. – Рассказываешь о том, как она была основана?

– Именно. Это произошло в 748 году, если считать по нынешним календарям. Я отчетливо помню дату, ибо не прошло и месяца с первой нашей встречи, как я, одевшись получше и прихватив золото Гремта, отправился в ближайший городок, дабы выкупить старый монастырь и заросшие земли вокруг в вечную нашу собственность, тем самым обезопасив наш приют от притязаний смертного мира. Сделку осуществлял я – но мы все подписали документы. Я до сих пор храню тот ветхий пергамент. На нем начертано имя Гремта, а чуть выше – наши с Хескет. С тех самых пор эти земли принадлежат нам. Тот древний монастырь, что по-прежнему стоит в глухом французском лесу, и был истинной, тайной колыбелью Таламаски.

Мариус не сдержал улыбки.

– Уже тогда Гремту хватало силы ходить среди смертных, – продолжал Тесхамен. – Он мог являться им и днем и ночью, и без труда проводить с ними некоторое время. Когда же и Хескет научилась с той же уверенностью выдавать себя за человека, началась история ордена Таламаски. Ах, это длинная повесть, но старый монастырь и поныне является нашим домом.

– Понятно! – ахнул Мариус. – Ну конечно же! Давняя тайна наконец получила объяснение! Так это вы основали орден: вампир, дух, как вы его называете, и призрак твоей возлюбленной. Но ваши смертные адепты, члены ордена, ученые – им вы не открыли правды?

Тесхамен кивнул.

– Мы стали первыми Старейшинами. И с самого начала понимали: смертные, которых мы вовлечем в орден, никогда не должны узнать нашей тайны.

Многие присоединялись к нам за долгие годы. Наши смертные последователи процветали, привлекали новобранцев со всего света. Как ты знаешь, мы основали немало библиотек, обителей и прочих мест, где смертные школяры давали клятвы изучать, постигать и никогда не предавать осуждению всевозможные таинственные явления, незримые, но осязаемые. Мы провозгласили главнейшие наши принципы. Очень скоро орден обзавелся собственной конституцией, правилами, законами и традициями. А также – несметными богатствами. Мы создали миф об «анонимных Старейшинах», которые каждое поколение избираются из рядовых членов ордена, известны лишь тем, кто их избирал и правят из тайного штаба. Однако на самом деле никаких старейшин-людей никогда не существовало. Вплоть до самых недавних времен, когда мы и в самом деле избрали руководителей – и передали им управление орденом. Однако сами мы всегда держались – и держимся до сих пор – в стороне от смертных адептов, не раскрывая им, кто мы такие на самом деле.

– В каком-то смысле я всегда это знал, – заметил Мариус. Он никак не мог удержаться от новых вопросов. – Но кто такой Гремт, этот дух, о котором ты рассказываешь? Откуда он взялся?

– Гремт присутствовал при том, как Амель вошел в Царицу, – сказал Тесхамен. – Присутствовал при том, как близнецы, Мекаре и Маарет, вопрошали духов о том, что сталось с Амелем. Именно он и дал ответ: «Амель получил то, чего всегда добивался. Амель обрел плоть. Но Амеля больше нет». Он из того же разряда, что и создание, одушевляющее тебя, и тебя, Дэниел, и меня. Если у духов бывают братья и сестры, то он – брат Амеля. Родственник Амеля. В том королевстве, что мы не в состоянии узреть и почти не в состоянии услышать, они с Амелем были равными.

– Но отчего же явился к тебе, чтобы основать эту вашу организацию, Таламаску? – удивился Дэниел. – Чем привлекал его физический мир?

– Кто скажет? – пожал плечами Тесхамен. – Почему одних людей неудержимо влечет музыка, других живопись, третьих – красоты лесов и полей? Отчего мы плачем при виде прекрасного? Отчего слабеем? Почему оно разбивает наши сердца? Он обратился к физическому миру по ровно той же причине, по которой Амель витал над умирающей египетской царицей, стремясь напиться ее крови, войти в нее, слиться с ее телом, узнать, что она видела, слышала и чувствовала. – Он вздохнул. – Гремт явился потому, что явился Амель. Явился – потому, что не мог остаться в стороне.

Наступило долгое молчание.

– Вы знаете, что такое Таламаска сегодня. Тысячи ревностных исследователей сверхъестественного. Но никто из них не знает и не должен узнать, как зародился орден. Теперь уже старейшины ордена – сами смертные, весь орден принадлежит им. Он силен, обладает давними традициями, священными фондами – ему более не нужны те, кто его основал. Но мы, основатели, по-прежнему в любой момент можем извлечь из его бесконечных исследований все, что нам будет потребно – из его кладезей мудрости, его огромных архивов, из любых работ и отчетов, как самых древних, так и новейших. Нам больше нет причин контролировать орден, он стал цельным и завершенным сам по себе.

– Выходит, вы с самого начала собирались наблюдать за нами, наблюдать за Амелем, – заметил Дэниел.

Тесхамен кивнул, но потом пожал плечами и изящно развел руками.

– И да, и нет. Амель стал тем факелом, что вел нашу процессию через века. Но многое было постигнуто и помимо него, и еще очень многое лишь предстоит постичь, а потому великий орден Таламаски продолжит свои изыскания – и мы вместе с ним.

Он перевел взгляд с Дэниела на Мариуса.

– Гремт надеется лучше познать собственную природу. Да и Хескет и все остальные призраки тоже стремятся более отчетливо понять, что они такое. Но в отношении Амеля мы ныне пришли к моменту, которого боялись уже давно – моменту, который неминуемо должен был настать.

– Это как? – спросил Дэниел.

– Настал тот миг, которого мы давно страшились: тот миг, когда Амель, дух вампирской Крови, снова обретает сознание и стремится сам управлять своей судьбой.

– Голос! – прошептал Мариус. Голос. Голос, звучавший у него в голове, принадлежал Амелю. Голос, побуждавший его убивать, принадлежал Амелю. Голос, призывавший вампиров уничтожать друг друга, и был Амелем.

– Да, – подтвердил Тесхамен. – После всех этих долгих тысячелетий он вновь сознает себя, стремится вернуть себе способность чувствовать и видеть, как чувствовал и видел он в первые секунды после того, как вошел в тело и кровь Царицы.

Дэниел был потрясен до мозга костей. Встав со скамьи, он подошел к Мариусу и сел рядом, но не глядел ни на него, ни на Тесхамена. Взор его был устремлен куда-то внутрь.

– Нельзя сказать, чтобы он когда-либо полностью терял способность ощущать, – продолжал Тесхамен. – И духи ведали об этом. Гремт это знал. Но самосознания у него не было. Однако это самосознание все время силилось пробудиться – в некотором роде оно проделало путь от младенчества к детству и теперь, точно дитя, пытается говорить, осмыслять происходящее, думать. А ведь ему хотелось бы стать взрослым. Сумей оно только, оно бы как можно скорей избавилось от глупых ребячеств. Но стекло, сквозь которое это сознание видит мир, темно.